Кто-то же должен служить

Желание подождать подчас сильнее самого сильного характера и здравого смысла

— Светлана — значит светлая. Значит, ты — наш свет.
— Ваша светлость?
— Тьфу на тебя, глупая, еще услышит кто. Пока ты просто Света Бжезовская. Пока…
Так Света от бабушки усвоила первую жизненную истину: нужно подождать. И тогда она обязательно доживет, дорастет до каких-то немыслимых чудес.

Иванова такая, как все

Дедушка канул в неизвестность в 37-ом. Света смутно помнила какие-то судорожные всхлипы бабушки, суету, людей, выбрасывающих из шкафа вещи. Платья, брюки, белье — все это летело разноцветным веером, нелепыми пятнами расползаясь на полу. Дедушка попрощался кивком. И — исчез навсегда.
— Помни, Светочка, мы — Бжезовские, — как молитву повторяла бабушка шепотом.
— Ты — Иванова, — строго выговаривал отец.
Она и была Иванова. Такая, как все. Повязывала красный галстук, прятала дневник с замечаниями учителя. Но в душе все ждала: вот пройдет какое-то время, и…
Бабушка рассказывала так интересно, будто сказку. Были в Польше такие дворяне богатые — Бжезовские. Все у них было в изобилии: скот, поля, крестьяне.
— А потом все отобрали, Матка Боска! Все!
— Так ты, что, не за коммунизм? — широко раскрывала глаза Светочка.
— А что мне хорошего коммунизм сделал, — фыркала бабушка. — Мужа, и того забрал.
— А я — за коммунизм.
— Бжезовские всегда были только за себя.
— Я же Иванова.
— Пока. Наша в тебе кровь, деточка. Наша, а вовсе не этих трудяг с метизного.
Тайна фамилии наполняла Свету изнутри значительностью. Пожалуй, она и правда отличается и от Катьки-задавалы, и от Стасика с его аквариумными рыбками.
— Не забивайте ребенку голову! — в исступлении кричал отец. Он всегда боялся, сколько Света его помнит.
— Кровь еще даст о себе знать, — величественно произносила бабушка. Она потрясала Свету. Статная, всегда причесана, накрашена. Ни слезинки, ни подобострастия. Ей хотелось вырасти похожей.

Никакой хлеб

— Когда она кончится, эта война? — Света задавала этот вопрос, кажется, каждый день. С разными интонациями: зло, моляще… Но вопрос оставался риторическим.
— Однажды кончится, — неизменно отвечала бабушка, — но я уйду раньше.
— Нельзя так говорить.
— Бжезовские не такие люди, чтобы врать. Я так чувствую. Дочь моя, Марта, не дожила до того времени, когда скрывать происхождение придется. Может, и хорошо. Вот что я хочу тебе сказать, Света. Папа твой, он, конечно, хороший человек, но ничегошеньки не понимает в жизни. Я — понимаю. Моя семья пожить успела, — глаза бабушки мечтательно затуманились, — платья у меня какие были… Кружево из Венеции, французские ткани. И диадема в волосах. Диадему я до сих пор храню. Тебе передам. Очень дорогая вещь, брильянты.
— Да ну!
— Вот тебе и «да ну».
— А почему фронту не отдала?!
— Что ему, фронту, моя диадема! Я чем ему обязана? Жить по уму надо, Света, запомни. Умирала бы, брильянтика не отковыряла.
— А хлеб как же?
— Никакой он, хлеб нынешний. Честь для меня дороже хлеба.
Не поняла тогда Света бабушку, но запомнила, что именно та говорила. Честь, кровь, диадема. Все это походило на сказку о прекрасной принцессе. Только принцесса та — она, Света. Она твердо решила: кончится война — станет Бжезовской. И больше никаких Ивановых. Только бы папа вернулся.

Неровня

Светланин папа навсегда остался на войне. Бабушка прожила долго, до 95-ти дотянула.
— Это гены, Светочка, и то, что я по мелочам не разменивалась.
После смерти бабушки Света поменяла фамилию. Теперь она твердо знала: отцовское — напускное. Бабушкина внучка, наследница польских дворян, она не поменяла фамилию даже выйдя замуж. Не ровня ей был сын каких-то там Бибиковых.
— Я — Бжезовская. И дети мои Бжезовскими будут, ясно?!
Высокомерие брак не укрепило. Несчастный Бибиков продержался несколько лет, подарив Светлане дочку Марту (в честь матери). После она стала содержанкой у богатого чинуши. Гены все-таки взяли свое, красавицей Света была несравненной.
— Ты — Марта Бжезов-ская, — учила она дочь. — Мы — наследники польских аристократов, дворян.
— А в Варшаву мы поедем? — смешно картавила дочь.
На волне «розыска своих» Светлана написала запрос. Бжезовские отыскались и даже написали пару открыток. Но… в гости не позвали. Да и родством «на той стороне» не остались впечатлены.
— Ну, ничего. Придет, дочка, наше время, — продолжала верить Светлана.

***

Больница, пожалуй, самое интересное место для того, чтобы знакомиться с человеческими типажами. Лежащая на кровати у окна старуха не привлекала никого. Когда приходила медсестра, старуха, оглядев ее с ног до головы, отправляла мыть руки.
— Терпеть ее не могу, — жаловалась сестричка сменщице.
— Никто не может, даже родные. Больничное не ест, на утку не ходит. Все шамкает: «Мы, Бжезовские, не такие, как все. У нас, мол, в роду графья были». И что с того?! А как все в памперс дела делает. Дочь к ней приходила тут. Принесла судочки, фрукты разные. Так та таким царственным голосом: «Ты какой дрянью мне рот мараешь?» А еще сказала, что какую-то диадему ей никогда в жизни не отдаст.
— Какая там диадема, господи, в маразме уже старушка.
— Думаешь?! Скорее бы ее выписали, что ли…
…Светлана смотрела в окно и жалела себя. Для чего? Зачем она жила все эти годы? Кому, кому передать фамилию?! Дочь выросла и вышла замуж за какую-то шоферню. Фамилию, такую чудесную фамилию променяла. Внуков видеть не дает. Говорит, гадостям обучаю. Сказала только, что кровь особенная в нас течет.
Светлана вздыхает и оглядывает палату. Стыдно, как стыдно. Лежать рядом с этими людьми. Необразованными старухами. А ведь она владелица бриллиантовой диадемы! Руки старушки сжимаются в кулаки:
— Никому не отдам! Все предали! Умру и с собой унесу. Все унесу.
Она засыпает и видит во сне маленькую Свету Иванову. Света в форме с красным галстуком весело скачет на скакалке. Она такая, как все. И ей так легко дышится.