Она обожала быть в центре внимания и искренне считала, что именно там ей самое место. Тоненькая, хрупкая девочка с неясными чертами личика, которые совершенно не запоминаются — такие вот девушки меланхолично идут по подиуму в модных показах, облитые ярким светом. Настя, увы, для мира высокой моды ростом не вышла, но внешностью своей в целом была весьма довольна. А еще она писала стихи — как говорили, весьма неплохие, слушала Высоцкого, носила огромные мужские рубашки с короткими юбками — что, как ей казалось, подчеркивало ее хрупкость и воздушность.

Первая

Однако парни вовсе не спешили обожествлять ангельское создание. То есть недостатка в них не было, но они как-то быстро «заканчивались». Настя, впрочем, всегда находила им оправдание, по которому выходило, что разрыв спровоцировала она сама: «Ах, он такой ревнивый, а я же нравлюсь всем», «Это он из-за Ильи, Илья так смотрит на меня, что я просто не могу не замечать его». Но очередного «Ильи» с его такой несомненной любовью хватало на несколько встреч, потом он переставал звонить и вообще «терялся».
С Игорем Настю познакомил его друг, с которым у нее тоже был скоротечный роман. Общие темы нашлись сразу же — он тоже любил Высоцкого и «Арию», а главное, готов был слушать ее. В ту же ночь она сделала его мужчиной. Игорь, молчаливый, замкнутый, полностью попал под очарование Насти. Над ним она могла царить.
Он безмерно обрадовался, когда она объявила, что ждет ребенка. Родители сыграли им свадьбу, где они были красивой парой: высокий черноволосый жених и белокурая, с пышными локонами невеста. В свадебное путешествие по ее идее отправились в пеший поход по берегам Чусовой — втроем, с Настиным давним другом Сергеем, которого она позиционировала как своего преданного, безнадежно влюбленного рыцаря…
Молодая семья поселилась в Настиной комнате в коммуналке. Студентка колледжа, Настя постоянно зубрила, стремясь получать одни пятерки, а Игорь, приходя с работы, научился варить борщи и резать салаты, убирать вечно разбросанную одежду и стирать собственные носки, передвигавшиеся по комнате почему-то всегда по одному. И все равно они жили замечательно. Осенью с упоением занялись заготовками и, устраивая смотр своим запасам, подшучивали над собой, по вечерам смотрели, лежа на диване, фильмы, ходили гулять. Игоря могло бы смутить, что в гости к ним приходят только родственники и приятели Насти, а его семью жена откровенно не жалует, но он слишком любил ее, чтобы замечать эти мелочи.
Беременность протекала легко, Настя была бесконечно мила и забавна, любила позировать на камеру, гладя животик, и постоянно напевала малышу разные песенки. У нее появилось еще одно существо, готовое ее слушать.

Все по-настоящему

Перед родами супруги перебрались к Настиным родителям. Решено было продать комнату и купить, взяв ссуду в банке, квартиру. Подаренная на свадьбу немалая сумма к тому времени успела закончиться, разойдясь на мелочи: игрушки, шмотки, цветы, авокадо и роллы.
Теща Игоря, Лариса Владимировна, всю жизнь начальствовала и привыкла командовать на работе и дома. Зятя она поначалу приняла благосклонно: высшее образование, инженер, из приличной семьи. Однако его зарплата оставляла желать лучшего, тем более Игорь по требованию жены ушел со второй работы: ее раздражало, что мужа часто нет дома — а когда дома, «упирается» в компьютер. Вообще, последнее время Настя стала часто раздражаться: ты на меня не смотришь, ты мне не купил икру, достало гудение твоего компа… Игорь отмалчивался, искренне жалея супругу, вынужденную таскать большущий живот.
В декабре родился Никитка. Насте очень нравилось возить красиво одетого сына в красивой коляске, красочно рассказывая знакомым подробности пережитых ею мук и свои материнские заботы. Игорю выпала более прозаическая часть воспитания ребенка: ночные бдения у кроватки, глажка гор пеленок и ставшие регулярными попреки жены и тещи: деньги, деньги, деньги. Постоянных, и немалых, финансовых вливаний требовал и ремонт купленной «двушки», затеянный Настей с размахом. Жить в разгромленной под перепланировку квартире было, конечно, невозможно, молодая семья продолжала обретаться у тещи, а переезд ввиду нехватки средств откладывался на все более неопределенный срок. Выравнивая стены под обои или застилая пол под руководством Настиного отчима, Игорь думал о том, как будет им здесь хорошо и уютно, как он будет гулять с подросшим сыном в соседнем сквере, а может быть, они даже заведут большую собаку.
Первая крупная ссора произошла у них, когда Игорь, с разрешения жены, отправился со старыми друзьями, с которыми почти не общался в эти годы, в Екатеринбург на концерт своей любимой «Алисы». Вернулся поздно и навеселе. Жену он обнаружил рыдающей на материнском плече. Под их обличающими взглядами Игоря прорвало.
— Слушай, а ты не помнишь, как к нам пришли мои мама и сестра проведать Никитку, а ты даже не появилась, якобы была у подружки, а на самом деле у этого своего одноклассника типа, как там его зовут, Костя?
И покатилось. Однажды утром Игорь под гробовое молчание домочадцев собрал вещи в сумку и вернулся к матери. Первое время ждал, что Настя позвонит, скажет, что он ей нужен и предложит снова жить одним, а ремонт они уж как-нибудь сделают потихоньку, они ведь так хорошо жили раньше. Почему-то во всем произошедшем ему представлялась рука тещи, от которой, как он знал, первый муж-милиционер, отец Насти, натурально сбежал, а второй полностью находился под ее каблуком.

Папа дядя

Однако Настя не звонила. И он ей — тоже. Зато позвонила Лариса Владимировна. Выяснилось, что Игорь бросил семью без средств к существованию, и было бы порядочно с его стороны отказаться в пользу супруги и ребенка от квартиры, за которую он платил ссуду.
Мама Игоря тяжело переживала крушение его брака, отчаянно скучая по своему единственному внуку. Беспокоило Елену Петровну и то, что ее мальчик совсем ушел в себя, «висит» в компьютере, а после выходных, возвращаясь с дачи, она обнаруживает в его комнате пакеты с пивными бутылками.
— Как ребенок будет расти без отца, ты подумай, — уговаривала она сына.
— Мама, это она так решила. А я ее уговаривать не буду. Вон, она развода просит. Нашла, наверное, кого-то получше меня. Скатертью дорога. На алименты подала!
… Прошел год, за который для Игоря ничего не изменилось — он только глубже увяз в Интернете и пиве «мужской компанией». В один из дней Волеговым привезли ребенка — впервые со времени разрыва. Умненький и любознательный мальчик, к вящему восторгу бабушки, ходил по большой квартире, показывал пальчиком на разные предметы.
— Это сто?
Потом увидел большой глобус на книжной полке, всегда стоявший тут, и сказал как-то неуверенно, словно вспоминая:
— Это глобус. Да?
— Да, мое золотце, неужели ты не забыл, — умилилась Елена Петровна и подхватила внука на руки. — Ты чей сын?
— Я мамин сын, — гордо ответил ребенок, пытаясь вырваться.
В его рассказах фигурировали сперва какой-то дядя Костя, потом дядя Андрей, катавший его на машине, потом появился дядя Саша…
— Ты сам разрушил семью, — в отчаянии говорила Елена Петровна сыну. — Мальчику нужен отец, каждую минуту, а ты не с ним.
— Она так захотела, пусть живет, с кем хочет, — Игорь упорно смотрел в стену. — Или мать ее так захотела, мне на это наплевать.
— А может, тебе снова жениться на ней? Купи охапку цветов или воздушных шариков, пригласи в ресторан, снова сделай предложение… Ведь сын же у вас!
— А она думала о сыне? Мама, перестань, разбитое уже не склеишь. Не могу я ее снова любить. Не-мо-гу. И не-хо-чу.

***

В этот день Игорь долго ворочался на своем диване, вспоминая своего малыша с косичкой из тонких мягких волос, так похожего на него самого в детстве. А в ушах звучало Настино так не свойственное ей робкое: «Я в квартиру нашу переехала, ты приходи, а? Помнишь, ты в детской линолеум постелил, с правилами дорожного движения, Никите он так нравится, часами машинки по нему катает. Знаешь, а я подумала, может, мы сходим куда-нибудь втроем…»
Ах, если б это все она сказала раньше!

— А ты бы, мама, чего сейчас хотела больше всего?
— Спать.
— Вот так спать, и все?
— И все. Просто спать. Устала я очень, сынок.
— А ты возьми да ложись.
— Не могу. Нужно белье погладить да Ирку с гулянки дождаться. Вот сейчас только суп доварю, — мать сняла фартук, вытерла руки. — Пойдем, почитаю тебе перед сном. Только недолго…

Двое — не один

Сколько себя Сережа помнит, когда он ложился спать, в комнате мамы горел свет. И когда вставал — свет уже горел. И оттого казалось Сереже, что мама его никогда не устает и спать не ложится. Пришла с работы — сразу за домашние дела взялась, накормила их с сестрой и снова что-то делает. То штопает, то вяжет, то гладит. Домашние дела-то, они ведь никогда не заканчиваются. Но как-то она, мама, все успевала. И костюм новогодний сделает, и пальто, разодранное на горке, в порядок к утру приведет, и на собрание школьное обязательно забежит. Потому что она у них с Иркой одна — мама. Папка тоже был, да утонул, когда на зимнюю рыбалку пошел. Сережка тогда маленький был. А Ирка говорит, что мама тогда пила, плакала и слова плохие говорила. Но только он сестре не верит, потому что она злая. Вот дверь хлопнула — Ирка вернулась.
— Сколько раз тебе говорила, приходить домой нужно вовремя!
— Я вовремя пришла. По своим меркам.
— Пока в этом доме живешь…, — всегда у них так, начнут ругаться, конца и края не видно.
— Не волнуйся, недолго мне осталось здесь жить.
— Уедешь, обратно не пущу.
— Я и не вернусь, сама знаешь.
Хлопнула дверь, Ирина вошла в комнату, сердито бросила кофту на диван.
— Не спишь еще, Сережа? Давай, спи, завтра в школу рано.
— Ты чего так поздно?
Сестра улыбается довольно и тихо сообщает:
— Потому что поздние — они самые лучшие прогулки.
— Ты правда скоро уедешь?
— Не думай об этом.
— А как же мы с мамой?
— Тебе я писать буду.
— А мама как же?
— Спи давай, Сережка, вырастешь, все про маму поймешь.
Двое — не один. Так всегда думал Сережка. Их с Иринкой всегда было двое. Старшая сестра, хоть и сердитая была, однако помогала, подбадривала, иногда подарки покупала. Не понимал он и не хотел понимать их странной с мамой вражды. Не понял и тогда, когда Иринка собрала вещи, а мама остатки вещей из окна кидала, а потом всю ночь плакала.
— Всю жизнь на тебя положила, шалава ты неблагодарная!
— Знаю я все про твою жизнь, не замолить тебе грехов. И детьми не замолить!
— Убирайся с глаз долой. Нет у меня больше дочери!
Да, двое не один. Теперь двое — это Сережа и мама. Казалось, так будет всегда.

Письмо без адреса

Сергей был уже студентом, когда мама неожиданно слегла. Болезнь оказалась серьезной, и Новый год мать встретила в больнице. Скучный праздник — дома в одиночестве с невеселыми мыслями. Сергей решил навести дома порядок. Все равно вкуснейшей «селедки под шубой» сделать некому. В маминых ящиках комода он никогда не разбирал бумаги. А тут — будто что-то толкнуло.
Письма сестры Иры. Нераспечатанные, много. Все бы отдал сейчас, чтобы прочитать, о чем писала она матери, чего хотела. Вот свидетельство о смерти отца, квитанции за свет, за газ, старые фото, на которых девочка с бантом — его мама. А рядом — бабушка. Мать говорила, что ее давно нет в живых, как и деда. И еще какие-то письма. В засаленных конвертах, без обратного адреса. Один из листков выпал и, будто специально, развернулся на ковре.
«Милая моя мама. Я так надеюсь, что ты когда-нибудь все-таки простишь меня. Я так жду, что ты приедешь. А знаешь, ты мне снишься почти каждую ночь. Будто мы все: папа, ты и маленькая Иришка катаемся на лодке. А потом сидим на берегу и всегда смеемся. Мама, я прошу у тебя прощения. Каждый раз, в каждом письме. Но ты никогда не отвечаешь. Ты сказала, что у тебя нет сына. Но ведь я все-таки существую. Мама, отзовись. Твой сын Егор Деснов».
Сергей удивился. У этого Егора такая же, как у них с Ирой фамилия. И прежде чем что-либо придумать, вывалил содержимое ящика на пол. Он должен разобраться.
— Мама, как ты?
— Лучше, сынок, спасибо.
— Я больше не буду приходить к тебе, мама.
— Что-то случилось? — глаза матери стали тревожными.
— У меня был брат, он умер в тюрьме. У меня была сестра — она с семьей живет в Вологде. Они — моя семья. Но ты не хочешь их простить. Я не могу за это простить тебя. Тебя скоро выпишут, мама. Я желаю тебе здоровья.

Неблагодарный

Иринка, такая взрослая и незнакомая, сидела напротив и смотрела, как он ест.
— Я очень рада, что ты приехал.
— Я скучал по тебе.
— Я тоже. Я писала домой.
— Все письма я нашел перед Новым годом. И твои, и нашего брата Егора.
— Мама тебе рассказала?
— Нет, она в больнице. Я просто попрощался с ней и ушел.
— Она серьезно больна?
— Не все ли равно?
— Конечно нет, неблагодарный! Что ты можешь знать о маме и Егоре, чтобы судить? Он отбывал срок за убийство, мама всегда высылала ему посылки, но от чужого имени. Ей стыдно было по улицам ходить в то время, поэтому мы переехали…
— Мне все равно, он же брат наш.
— Какой же ты вырос…— Ирина смерила брата взглядом. — Видимо, мужское семя у нас с сорняками прорастает. Спасибо, что навестил. Надеюсь, ты проездом. Скажи, в какой мама больнице?
Сергей все сидел и сидел в кафе. Ведь он все сделал правильно. Нельзя НЕ прощать, нужно прощать. В чем же он ошибся? Иринка взяла и осудила, а сама поехала к матери. К той, которая знать ее не хочет.

***

Сколько он себя помнил, в комнате матери всегда горел свет. И утром, и поздним вечером. Она все успевала, его мама.
Только он никогда не знал, о чем она думает. И никогда не узнает, потому что не готов простить. Простить того, кто никогда его не обижал.

Ксюше снился Ретт. Снова снился, наверное, потому, что книжка лежала аккурат под подушкой. Во сне Батлер умолял ее не уходить, жарко обнимал и протягивал в трудную минуту носовой платок.
— Сколько я вас знаю, Ксюша, никогда в тяжелые минуты жизни у вас не бывает носового платка, — приговаривал герой снов.
Ксения проснулась в слезах. Вот так всегда! Треклятый будильник — смерть всем мечтаниям.
Приготовила завтрак, вымыла голову, разбудила мужа… К сожалению, жизнь далека от идеала.
— Юра, ты способен на безумство?
— Это намек, или ты в очередной раз начиталась замечательной во всех отношениях женской хрени в мягком переплете?
— Это был только вопрос. Можешь не отвечать.

Настоящий мужчина

— Ксень, ты в сауну с нами идешь?
— Конечно! Это же традиция!
В сауну женской компанией подруги ходили вот уже несколько лет. Прекрасная возможность «погреть косточки», разогнать целлюлит и посплетничать под пиво. И в каждом третьем случае разговор скатывался на отношения полов. Вот и сегодня.
— Нет, ну я просто от этих мужиков с ума схожу! — заявила Катя.
— В смысле так любишь? — поддела Алла.
— В смысле — никогда не понимаю!
В жизни Кати постоянно присутствовали какие-то отношения. То чересчур страстные, то неимоверно сложноподчиненные. И все время это было «типичное не то». ТО никак не находилось, а Катя искать не уставала. Ксеня молчала в уголочке. Она прочно была замужем, и все ее робкие намеки «на тему» встречались в штыки.
— Ты замуж вышла за первого встречного, — заявляла Катя.
— В счастливом браке всегда есть дети, — добавляла Алла.
Да Ксюша и сама догадывалась, что Юра — достаточно примитивный тип без капли романтики.
— Чего приумолкла-то? Ксюнь, расскажи-ка нам, кто, по твоему мнению, идеальный мужчина?
— Ретт Батлер, — тихо прошептала женщина. Почему-то сегодня ей с утра хотелось этим с кем-то поделиться.
— Ксюха, не смеши меня, — Катя даже пивом поперхнулась. — Я «Унесенные ветром» еще в детстве прочитала. А ты, видать, только что?
— Нет, просто я часто перечитываю.
— А кто это, Ретт? — Алла чтением себя никогда особо не утруждала.
— Это образец, типа, настоящего мужчины. Его Кларк Гейбл сыграл.
— А кто это?
— Алла, тебе просто надо в бассейн сейчас сходить, — вскипела Катя. — Как можно быть такой невежей?
— Да боже мой, это же глупость такая — книжки читать про любовь. Жить любовью нужно! Пошла я от вас.

Все равно он — лучший

— Знаешь, Ксень, это ненормально, не о живом мужике мечтать, — доверительно понизила голос Катя. — Я точно знаю.
— Почему?
— Ну, во-первых, это собирательный образ. Как бы квинтэссенция того, что женщина хочет и любит в мужчине. Идеала не бывает.
— Мой Юра — он совсем далек от идеала. Он даже от любящего мужа-то далек. Завтрак — я, ужин — я, лампу вкрутить — тоже я, — глаза Ксюши стали влажными. — Ни цветов, ни подарков, ни СМС-ок ласковых.
— Зато он у тебя есть. И никуда не собирается уходить, — грустно сообщила Катя. — Гейбл-то тоже не идеал, почитай вон в Интернете.
— Знаю. Все знаю, но ведь так хочется, чтобы…, — вздохнула Ксюша.
— Деуки, вы че тут, реветь надумали? Сейчас вам историю расскажу. Познакомилась в клубе с челом одним. Танцуем, то-се. Он мне чего-то там в уши льет, я не вслушиваюсь. За столик садимся, он мне стихи читает, такие, знаете, не в рифму. И чего-то там кивает, кивает. Я решила ему польстить: «Ой, какие у вас стихи, говорю, замечательные». Он так ошарашенно на меня смотрел минуты три, потом заржал дико и ушел.
— Почему?
— Он мне винную карту читал на английском потому что.
— Ну, ты жжешь! — Катя утерла слезу. — Могла бы хоть слово «Шардоне» признать.
— Там плохо слышно, к тому же он так романтично глаза заводил. Вот я и подумала, — развела руками Алла. — Так что, девочки, нет идеала среди мужчин.
— И все равно он — лучший, — сама себе призналась Ксюша, заходя в сауну.

Ну, типа, цитата

На ночь снова читала. Во сне снова была полна романтики. Утром снова завтрак, голова, муж…
— Почему ты молчишь? — оторвался от кофе муж.
— Мне нечего тебе сказать, — произнесла Ксюша.
— Ну, про своего книжного расскажи.
— У нас в семье Ретт Батлер — это я. В свой день рождения дарю себе подарки, накрываю на стол, покупаю цветы и краснею от того, что это делаю. А еще зажигаю свечи, создавая романтику. Да, и гашу их, потому что они тебе не нравятся. Ретт у нас — это я. Потому что я люблю тебя. Несмотря ни на что, — Ксюша в молчании поцеловала мужа в щеку и отправилась на работу. Как всегда. Как тысячу раз до этого и три тысячи раз после. Вечером домой не торопилась. Сказала лишнего, теперь Юра будет дуться неделю, не меньше. Двери открыла своим ключом.
А в комнате горели свечи. Много. Причем часть из них явно были ароматическими. Запах стоял конкретный. Юра морщился, но терпел. На тарелках покоился подгоревший эскалоп. Одна, но достаточно внушительная роза была водружена в вазу.
— Предпочитаю пулю в лоб, чем дуру в жены. Без хорошей репутации превосходно можно обойтись при условии, что у вас есть деньги и достаточно мужества. Вы — как тот вор, который сожалеет не о содеянном, а о том, что попал в тюрьму. Скарлетт, я никогда не принадлежал к числу тех, кто терпеливо собирает обломки, склеивает их, а потом говорит себе, что починенная вещь ничуть не хуже новой. Что разбито, то разбито. И уж лучше я буду вспоминать о том, как это выглядело, когда было целым, чем склею, а потом до конца жизни буду лицезреть трещины, — одним махом выпалил довольный супруг.
— Прочитал?
— Пока бегло. Это, типа, цитаты.
— Я поняла, — книгу Ксения знала почти наизусть.
— Понимаешь, Ксюш, я, конечно, не идеал, но, че уж, давай мужиком в нашей семье буду все-таки я.
— Я согласна.
— И давай есть, все остыло уже.
— Давай разогрею.
— Я сам. И, это, посолить забыл… — смутился Юра.

***

Заснула Ксюша быстро. Ретт ей не снился. Вероятно, потому, что книгу читал в это время Юрий. Даже утром она покоилась на его широкой груди.
— Ну, как тебе?
— Замечательно, — слишком быстро выпалил он, потом робко добавил: — А, может, это… кино уже сняли?!

Некуда бежать

— Нет, а ты куда?
— В гараж, естественно, — Евгений скорее пояснил, нежели удивился.
— А за Гошей?
— Ты хочешь, чтобы я убрал? Тогда все опоздают на работу.
— Марина, не занимай ванную! — это уже хором. Но все с тем же пионерским рвением.
Надевая ботинки, Евгений наступил на хвост прячущемуся Георгию, последний взвыл. По дороге в гараж муж и отец напряженно думал: «Вот почему все так скучно и предсказуемо в нашей жизни?» Утром дома — скандал и суета, днем на работе — скандал и суета. Вечером — снова повторение пройденного. И когда только они с Людой успели так надоесть друг другу?
После обеда вызвали на ковер, долго распекали по поводу не сданного до сих пор годового отчета. Пришел за свой стол — мобильный насчитал пять неотвеченных вызовов. Перезвонил.
— Записывай.
— Что?
— Ты как дурачок, ей-богу. Список пиши. Того, что нужно купить. Маме — полотенце, тете Соне — свечи…
— От геморроя?
— Евгений! Твои шуточки у меня уже вот где, — возмутилась жена.
— Я не понял, это все что, подождать никак не может?
— Никак. Новый год, знаешь, не ждет. А надо еще в «Ашан» сгонять, купить фарш, майонез…
— Алло, алло, тебя не слышно, — машинально произнес Евгений, прежде чем отключиться.
Ох, и скучища же, граждане! Новый год! Каждый год одно и то же! Пять полотенец, кому-то свечи, шоколад и шампанское — «вдругктозайдет».
— Сорок. Мне сорок. И бежать некуда, — подвел итог Евгений. Подвел — и ужаснулся сам себе.

Все-таки убегаю

— Жень, там премию дают.
— Всем или избранным?
— Всем, но по-разному. Бонус типа. Ты как, год хорошо отработал?
— Я его еще не отработал. Но такое ощущение, что даже слишком хорошо.
Конверт приятно холодил руки. Симпатичные хрустящие бумажки внутри радовали глаз. Евгений вдруг решил, что потратит деньги только на себя. Так сказать, возьмет — и… Что именно «и», решилось по дороге домой. Горящая путевка в Египет! На 2 января. Жаль, на 31 декабря не было.
— Все, Люся, ухожу, — радостно сообщил Евгений жене.
— Куда?
— От тебя. Совсем. В другую, лучшую жизнь. И забери свои бесконечные списки. Они мне осточертели так же, как и твои родственники.
— Ты съел что-то не то, да?
— Нет. Я просто хочу жить один.
— А как же дети?
— А ты у них спроси.
Уже через два часа Евгений снял прекрасную «двушку». Еще через час — «увел» в магазине замечательный во всех отношениях музыкальный центр. В новых «дизельных» прибеленных джинсах, в спортивной куртке с капюшоном, сорокалетний, он чувствовал себя героем молодежного сериала. Знакомился со студентками на улице.
«Свободен. Вот теперь — свободен! — радостно шептал сам себе. — Кстати, сим-карту тоже надо бы заменить. А то будут тревожить с предложениями «пельменей налепить».
Нет, у него, Жени, Новый год будет по высшему разряду:
— Пармскую ветчину и дыню, пожалуйста. Да, и коньяк. Лучший, естественно.

Возвращение блудного

И кто сказал, что пармская ветчина с дыней — это деликатес? Евгений сидел в ТОЛЬКО СВОЕЙ квартире, жевал ветчину и морщился: «Стоит бешеные деньги, а не намного вкуснее той, что Люська ест на завтрак. Только та, по-моему, «Первоуральская» называется…» Дыня тоже оказалась «одним названием». На вкус — сущая трава. Не то, что та, которую они летом ели в Анапе…
…Стояла страшная жара. Дыни и арбузы ели, не прерываясь. Они были сочные, таяли во рту. Он тогда еще научил Маринку плавать. Дочь смешно верещала, разбрызгивая вокруг себя тонны воды. Такая большая, а плавать не умела. Эх, Маринка! А потом он сгорел, и маленький Савка решил намазать папе спину кефиром. Решил, мазнул, а после передумал и весь кефир выпил. Когда дети спали, они с Люсей пили вино и ели шашлык. Как молодые. Эх, время было…
Маленькая елка совсем не создавала настроения. А дома, наверное, семья ставит большую, до потолка. Люська — баба, она елок ставить отродясь не умела. Коньяк, хоть и дорогой, все равно просто алкоголь. Евгений заглянул в конверт, выданный на работе. Остатки огорчали.
— Надо игрушек детям купить. Хотя бы дешевых. Пускай сломают, все равно сначала радость будет.
И зачем она, такая свобода, если даже поздравить некого? У приятелей — семейные заботы, у коллег — то же самое. Да и готовит он скверно, есть на праздники точно будет нечего…
…Двери открыла жена. Евгений сжался, представляя, что сейчас его ожидает.
— У елки крестовина полетела. Лежит вот посреди комнаты, а Савка ее наряжает, — грустно сообщила Людмила.
— Три игрушки разбил, — наябедничала Маринка.
— А тебе Пашка браслет подарил, — не остался в долгу Савка.
— Придурок!
— А Гоша мимо лотка накакал…
Боже, как же хорошо дома!

***

Уже засыпая, Евгений подумал, что завтра надо срочно сдать путевку. Ну, какой Египет! Там акулы, все говорят не на русском. И потом, ему же в «Ашан» за фаршем нужно успеть…
Сон был приятным. Малень-кий мальчик Женечка катался на самокате по двору, распугивая голубей. Так беззаботно, а вокруг — лето…
Утро началось с задумчивого голоса Савки:
— Папа, а фломастеры от джинсов отстирываются?
«Пропали «дизели», — почему-то обрадовался сорокалетний муж и отец.

Как «развести» мужа на подарок? Не правда ли, подобная мысль в разных ее вариациях на сегодняшний день обитает в каждой женской головке. И совершенно неважно, отдает ли вам вторая половина зарплату или нет, сможет ли он «потянуть» внеплановую «мелочь» на несколько тысяч рублей…
Женщина жаждет подарка. Пожалуй, больше, чем ребенок, потому что ее Дед Мороз точно никуда не денется. Что называется, «вынет и положит».
Виктория отложила журнал и погрузилась в размышления. Дело в том, что ей давным-давно хотелось получить широкий золотой браслет. Неважно, на какой праздник. Хотя, Новый год, подкравшийся незаметно, был как нельзя кстати. Все женские «чтива» советовали одно и то же: намекнуть как можно «толще» и делать это с периодичностью в двадцать минут.
— Сева точно взбесится, —  сама себе призналась «необраслеченная» Вика. Но делать нечего…

Такой блестящий

— Сева, я тебе еще нравлюсь? — кокетливо изогнулась Вика.
— Сколько? — муж не был склонен к сантиментам.
— Какой ты неромантичный! Почему сразу все на деньги переводишь!?
— Тебе по-любому что-то нужно, вот и все. Говори, сколько.
— Мне нужен праздник, мне хочется сюрпризов и подарков. Я устала от монотонности, — картинно обиделась Вика. Что ж, первый шар брошен и попал в лузу.
Проходя мимо ювелирного, она громко вздохнула.
— То есть я должен что-то понять, — ворчливо отозвался на вздох муж.
— У меня очень красивые запястья, и им явно не хватает…
— Вика, не издевайся! Просто пальцем ткни уже, что хочешь. И я куплю. Куплю, если премию дадут.
— Это не сюрприз…
— У нас в офисе у каждого мужика дома такие сюрпризы вымораживают. Вы все, видимо, одинаковые журналы читаете. Какой?
— Этот.
— Запросы у тебя, однако. Семь тысяч на ветер, — присвистнул Сева.
— Золото — выгодное вложение денег.
Теперь оставалось только ждать. Вика преданно ждала. Она знала, что ее Севка толстокожий только с виду, на самом деле он извернется и сделает ей вожделенный подарок. Поэтому на его вечерние задержки-отлучки Вика закрывала глаза. А ну как не дадут премию мужу? Должен же он как-то на браслетик сколупать?!
Примерно за неделю до праздников, в необъявленную никем, но строго соблюдаемую эпоху генеральных уборок, Вика решила выстирать мужнину куртку. Ну, типа еще раз доказать ему свою преданность и намекнуть, что ждет ответного хода. Во внутреннем кармане нащупала коробку.
— Он… Ура! — шепотом прокричала Вика и, скорее закрывшись в ванной, бросилась примерять сокровище. Открыла коробочку…
Но там лежал совершенно другой браслет. Потоньше, поскромнее и… подлиннее, чем нужно.

Девки, косяк

«Девочки, не знаю, что делать. Нашла в куртке мужа два браслета. Оба золотые, оба дорогие. Один — точно мне, а вот кому второй? — выводили на женском форуме подрагивающие Викины пальцы. — Подскажите, что делать?????».
Ответы-советы последовали незамедлительно:
«Залезь в телефон, почитай СМСки…»
«А он отлучался вечерами?»
«Все они такие, только немного ослабишь хватку, сразу налево бегут…»
«Предлагаю собрать его вещи и выставить в коридор. А сверху — два браслета на видное место. Пусть знает…»
«А ты дождись развязки. Делай вид, что ничего не нашла. Но — будь неприступной и ледяной. Когда получишь в подарок один из браслетов, открой тайну. Убей его морально».
«Нет, девочки, а не может муж сразу два подарка подарить?» — робко вклинился в трубный глас форума чей-то анонимно-тоненький писк.
«Он что, дурак?»
«Браслеты просто так не дарят, любому ясно».
В общем, участь Севы была решена. Пока муж находился на работе, он был осужден, оплеван и наказан. Вика поразмыслила, и решила — она устроит Севке «веселую жизнь». И если у него роман — он пожалеет.

Он не дурак, он хуже

Муж пришел, как ни в чем не бывало.
— Ужин в этой семье подают?
— Борщ на столе, — сквозь зубы произнесла Вика.
— Ты не заболела?
— Нет.
— Со мной посидишь?
— А больше некому? — ехидно поинтересовалась жена.
— А кому? Кошке, что ли? — недоуменно поднял глаза муж.
— Скажи лучше сейчас, — не сдержалась Вика. Губы предательски задрожали.
— Вика, да что случилось?
— Интрижка у тебя случилась, вот что! Подарки надо прятать подальше! Я, я так тебе доверяла, а ты!!!
— Вот скажи, только честно, с чего ты это взяла?
— А с того, что у тебя в кармане я нашла два подарка разным женщинам.
Сева глупо улыбнулся:
— Там что, подписано?
— Нет, но…
— Я тебе купил браслет. Все, как ты хотела. Тот, за семь тыщ с копейками.
— Ты купил два браслета! — пригвоздила мужа Вика убийственной правдой.
— Да нет же, второй мне дали по акции.
— Дуру-то из меня не делай!
— Новогодняя акция — покупаешь что-то на сумму больше пяти тысяч — получаешь подарок. Мне на выбор предложили: сережки или браслет. А у тебя уши не проколоты…
— Я проверю, — подозрительно произнесла Вика. Она не собиралась сдаваться.
— Да ради бога. Мне просто обидно. И как ты могла подумать такое про меня?
— Вас, мужиков, все время проверять приходится.
— Придется счесть за комплимент.

***

Вечером Вика, довольная, строчила на форуме: «Получила оба подарка. Оказывается, в магазине акция. Счастлива до невозможности. Мой муж мне верен».
«Проверяй его почаще», — советовали форумчанки.
«Зайди в магазин, вдруг он просто вывернулся…»
«История просто сказочная».
Всю ночь Вика ворочалась в постели. К утру поняла две вещи. Первое — мужу тоже надо что-то дарить. И второе — подарок до Нового года новогодним не считается…

Антонина еще раз прочитала открытку. «Приглашаю Вас»… и так далее по списку. Сердце приятно екнуло. Ну, надо же такому случиться, чтобы и в ее двери постучалось счастье. Простое женское, аккурат перед Новым годом. И вот оно — приглашает на вечеринку! Ну, конечно, она пойдет. Вот только в чем?

Оно самое

В жизни поварихи Тони передряг хватало. Первый брак с самого начала не сложился. Запойный и «кулакастый» Василий перед тем, как уйти, в гневе располосовал половину гардероба.
— Чтобы не шлялась ни с кем! — орал. Орал и рвал, рвал ее наряды.
В сущности, что там за наряды-то? Кофточки-юбки из атласа производства Турции, брюки неизвестно-безразмерного вида, джинсы с рынка у автовокзала. До самого главного Василий даже в гневе не добрался.
Вот оно — мечта всех Тониных подруг — фирменное платье от Манукяна. Жутко дорогое и невероятно прекрасное. Задача максимум — в него влезть. Дело в том, что от Васиных запоев, его ухода и последующего одиночества Антонина поправилась на десяток кило. Собственно, худеть-то было не для кого, вот она и не старалась.
— Вот блин, — осознала она тяжесть ситуации. Надеть платье при желании и силовом нажиме было еще можно, а вот дышать в нем было бы проблематично.
— Не, Тонька, это нереально — похудеть настолько, — подруга Лиля с важным видом закурила, — кстати, курево, говорят, помогает.
— Мне надо пять кило хотя бы скинуть. Дай закурить.
— Лучше продай его мне и купи себе чего попроще.
Тоня закашлялась. От дыма был отвратительный привкус во рту.
— Я в нем буду ослепительна. Понимаешь, меня ОН пригласил. Вот, скажи, у кого из офисных кошелок есть платье от Манукяна?
— Так на нем же не написано, от кого оно.
— А лекала, а ткань?
— Слушай, Тонь, я тебя люблю, но толстая повариха в любом платье не очень… Так-то.
— Худая стерва — тоже, — машинально отметила Тоня. Она Лилю любила, но отказываться от мечты не хотела. — Сажусь на диету.
— Это нереально.
— Ради Него и Манукяна можно сделать что угодно.

Супчик для киски

— Только не смотреть, только не смотреть, — словно мантру повторяла Тоня с утра. Однако пар от кастрюль не становился менее ароматным.
— Девушка, мне гуляш.
— Угу, сейчас, — зажмурившись, Тоня бухнула мясо в тарелку. — Не смотреть, не дышать, — зашептала с новой силой.
— Вы колдуете там, что ли?
— Нет, простите, — Тоня смущенно улыбнулась, — я на диете просто.
Посетитель оглядел девушку с ног до головы:
— Сочувствую.
От мысли, что дома ее ждет только супчик из замороженных овощей и бульонного кубика, становилось смертельно жалко непонятно чего. А ведь только пятый день пошел. Себя обманывать, оказывается, сложнее всего. Суп Тоня тайком подливала коту. Он не ел, но и не худел. Проследив, Тоня поняла, что его подкармливали на улице сердобольные бабушки. Ей же помочь было некому. Подруги смеялись. Курево порождало ощущение, что в рот сходили по-большому. А килограммов ушло ровно полтора.
— Это можно расшить, — принесла Тоня свое «восхитительное» в ателье.
— Расшить? Да вы что, девушка? Ткани такой нет, да и выглядеть будет… уж вы меня извините. А чье это?
— Мое, — Тоня залилась краской.
— Знаете, вы посидите на диете. Вот, кефирная хорошо помогает. Главное ведь, что — влезть в платье. А молнию можно зашить сзади, чтобы не разошлась.
На всякий случай Тоня посетила магазин для красивых, но полненьких. Ни-че-го. Трикотаж, блестки и придающие лишние объемы балахоны, вроде тех, которые носит примадонна всея страны.
— Ну что, платье? Попробуем ушиться? — платье молчало, оно, вообще, жило какой-то своей, более волшебной, нежели Тонина, жизнью.
— Ну, Тонька, зашить-то я тебя зашью, — смилостивилась Лиля. — Только ты, того, не ешь ничего. Да, и — не садись никуда.
— Я танцевать буду. С НИМ, — мечтательно сказала повариха.

Вторая кожа

— Тонечка, вы чудесно выглядите!
— Спасибо, — прошипело пунцовое создание.
Час. Час утяжек, «Грация» на размер меньше, чем нужно, Зашивание молнии мелкими стежками. Если бы Тоню попросили что-нибудь сказать, она бы не смогла.
— Платье — просто чудо!
Ей бы продержаться, ей бы только продержаться…
— Танцевать пойдем?
Боже, какой галантный. Только бы не посадил никуда. Хорошо, что стол — фуршетный. Тоня улыбнулась непослушными губами. Медленная музыка была какой-то слишком медленной. Даже обволакивающей…
— Воды! Воды!
Как Тоня очутилась на полу, она совсем не помнит. Видимо, упала. В обморок сначала, потом на пол. Боже, наверное, ОН даже не смог удержать такую тушу. Вот ужас…
— Я могу встать, спасибо.
Ох, зря она это сказала. Если упасть получилось, то встать — задача повышенного уровня сложности. Вздохнуть — нет. Пошевелиться — нет. На четвереньки — практически невозможно. И вот она — лежит, а все стоят и ждут, когда она поднимется. Ведь сказала, что сама. Картинно протянула руку ЕМУ, а он — не понял. Еще лучше — лежит на полу бревно с поднятой рукой и улыбается…
Поднялась кое-как, с помощью двух пожилых сотрудниц. То ли они были в молодости в подобной ситуации, то ли пожалели просто.
— Пропала личная жизнь, — рыдала Тоня по дороге домой в мобильник.
— Я приеду щас, — нетрезво обещала Лиля.
— Да не надо. Сдохну одна.

***

По дороге домой купила торт и шампанское. Пропадать, так с музыкой. Прямо в сапогах прошла в комнату. Швырнула шубу в угол и поняла, что сесть не сможет. Больше того, не сможет и лечь. То есть, вообще никак. Снять Манукяна самостоятельно невозможно. Тщательно зашитая молния — на спине. Лиля просто устаралась несколькими часами ранее.
— Проклятое платье! — всхлипнула Тоня. Еще раз покрутилась перед зеркалом, сфоткала себя на мобилу… И решительно отправилась за ножницами.

Весь вечер Сергей сидел на форумах. В разделах типа «Творчество» и «Умелые руки» ему не было равных. Под ником Лилу он рьяно обсуждал вязание, пошив юбок-американок. Сегодня вот набирался опыта по изготовлению заячьих ушей. Новый год скоро…
Васьки, как любовно называл их отец, сопели носами на диване. Вася, как обычно, «подмял» под себя не только одеяло, но и худенькую Василису. Ну, да ладно, главное — угомонились.

Трудности роста

— Оказывается, самое сложное — не поступить в институт, а не жениться раньше времени! — рассердилась мать.
Сергей понуро стоял у двери. Совсем как тогда, когда приносил из школы двойку. Сегодня известие было похуже. Он собирался жениться, потому что девушка была на третьем месяце беременности.
— Так бывает, мама…
— Ну, конечно. Конечно, так в каждой семье происходит! Вот, черт возьми! И об аборте даже речи не может быть?!
— Что ты такое говоришь-то… Сама потом будешь радоваться внукам.
— Да, буду. И уже через шесть месяцев. Быстро вы. Приводи, что ли, знакомиться будем.
Сергей привел Лену. Скромная, худенькая, она произвела на мать очень благоприятное впечатление.
— Скорее всего, это ты настоял.
— Мам…
— В ЗАГС срочно, куда там мамкать. Родители-то знают Ленины?
— Так смешно, — прыснул Сергей. — У нее родители: Ленины.
— Боже, избави нас от трудностей роста, — возвела глаза к небу мать. Впрочем, небо оказалось глухо.
Свадьбу сыграли скромненько. За столом в кафе собрались только самые близкие родственники. Родители Лены взяли отгулы на работе и приехали на торжество из дальней деревни. Пришла пара-тройка институтских приятелей. Вот, собственно, и весь антураж.
— Ну, за семью!
— Горько!
— Детишек побольше!
Если бы они тогда могли все-все предвидеть…
Две штуки
— Лена, когда тебе на УЗИ?
— Завтра.
— Тебя не ругают за набор веса?
— Нет, а что?
— Чего-то много ты прибавляешь, — с сомнением покачала головой свекровь.
Сергею Лена позвонила сразу же, как вышла от врача:
— Сколько?
— Два.
— Чего два?
— Ребенка два. Две штуки, — радостно лопотала жена. А Сергей стоял у окна и смотрел, как перед ним падают на землю небеса. Попасть сразу и так жестко! Два ребенка — это же в два раза больше, чем один! Нет, надо срочно сдавать сессию и переводиться на заочное.
— Так тебе и надо, — мстительно заметила мать. Потом смягчилась. — Сын и дочка. Что может быть лучше? Ай да Лена, ай да молодец!
Она, вообще, сдружилась с невесткой. Удивительно долго могла обсуждать пеленки-коляски, меню на день рождения. И маму Сергея, кажется, вовсе не пугала перспектива стать двойной бабушкой. Он же ночами не спал, мучился. Заснет, а там — кричащие младенцы. Миллионы кричащих младенцев.
…Василий и Василиса оказались вовсе не кричащими, а очень спокойными и волосатыми.
— Два красных волосатых гнома, — Сергей все не мог придумать ласковых слов для детей.
— И вовсе не красные, и все не так, — обиделась Лена. — Ты сам — гном волосатый.
Собственно, в жизни у Сережи ничего особенно не изменилось. Женщины занимались детьми, а он — готовил диплом, спал на кухне на диване и помогал выносить коляску. Казалось, все так дальше и будет — близнецы из бутузов превратятся в малышек, потом в детишек…
…Сергей не любит вспоминать тот вечер, когда Лену сбила машина.

Самопап

— Сереж, ты почему не спишь? — мама в халате возникла в проеме двери. Как она постарела. Сергей отметил для себя, что надо бы приобрести ей путевку в какой-нибудь санаторий. Если, конечно, поднапрячься и заработать.
— Я скоро, мам. Васькам нужно на утреннике зайцами быть.
— Купи костюмы.
— Понимаешь, у всех будут сделанные мамами, а у моих… Я сделаю.
— Сейчас никто не делает костюмы сам. Не сходи с ума.
Она, Сережина мама, еще помнит, как он, совсем глупый, учился ухаживать за малышами. Все с нуля. Потому что понял в секунду, что он — отец. Единственный, кто за папу и маму разом. Ленины родители хотели забрать малышей к себе.
— Не дам. Сам выращу, — кричал тогда Сергей.
— Да ты молодой еще, — увещевали его.
Он понял, что растить и воспитывать — сложно. Он понял, но решил не отступать. Они же его Васьки, как без них? Теперь Сергей — профи. Он готовит, покупает наряды, знает, что такое бакуганы и чем различаются Винкс. Он умеет штопать и ориентироваться в «Куоме» и «Рейме». Мама? Помогает, конечно. Но ему самому интересно. «Самопап — не так уж плохо», — шутит Сергей. Маму они пока не нашли. Молодые-интересные не готовы взвалить на себя такую ношу. Сережа их не осуждает — сам не сразу сориентировался.
— Надо бы в «Леонардо» съездить в выходные. Заодно Васьков на «Рапунцель» свожу. Мам, а можно юбку без швейной машинки сделать?
— Сережа, ты сумасшедший.
— Мои точно не хуже других будут. Вот увидишь.

***

— Пап, а ты на утренник придешь? — верхом на груди устроилась Василиса.
— Приду.
— Мы скОкать будем и зубами клОцать, — заявил Вася.
— Зайцы не клоцают, тьфу, не клацают зубами, — пояснил Сергей.
— Почему?
— Так сложилось. Поедем в выходные, купим всякую ерунду и будем уши мастерить.
— А тебе сделаем?
— Ну, если ерунды хватит, — самопап был готов к любым безумствам.
— Ура! Мы будем милые
зайцы, а ты наш зайцовый пап! — с гиканьем Васьки понеслись на кухню. Послышалось ворчание бабушки. А Сергей подумал, что, пожалуй, очень много потерял тогда, когда не согласился в первый раз искупать малышей и встать к ним ночью.

Михалыч торопился. Собственно, как не торопиться-то, если на улице холодно, а ты в старенькой «Аляске» и протертых до марлевого состояния «варёнках». Второй повод поторопиться был, конечно, гораздо приятнее. У Михалыча сегодня гости. Поэтому за пазухой греется, оттаивая, бутылек беленькой, а в кармане булькают маринованные огурцы и шпроты. Эх, вот только бы добраться скорее…

Байки охотника

— Силён, Михалыч, — Петр удовлетворенно крякнул, — хорошо пошла.
— Ну, так.
— Работу-то нашел?
— Я, понимаешь, думал-думал, да решил ее не искать. С похмелья-то нехорошо как-то.
— А сегодня опять пьем, — непонятно было, доволен Петр или волнуется за друга.
— Вот. Сегодня выпьем, а там думать будем.
— Философия, — крякнув, изрек молчавший до сих пор Леха. Ему, потомственному грузчику, все казалось пустым умствованием.
— Ну, философия, и что? Я, может, мечтал на умного выучиться. И этого, Фейхт… Фей..
— Фейхоа. Фрукт такой, — Петр поморщился, закусив огурцом.
— Да нет, не фрукт. Философ. Фейт…
— Да черт с ним, с философом этим. Наливай!
— Налью, — Михалыч разлил водку по разнокалиберным стаканам.
— А я сегодня в такой квартире был! Пол сверкает, зеркала вокруг, — зацокал языком Леха.
— Врешь!
— Не вру! Мы с приятелем туда стиралку тащили. Денег заработали, между прочим. Только дальше двери нас не пустили. Хозяйка, вся такая пухлая, поморщилась, деньги в руки не дала, на коробку кинула.
— Не брал бы!
— Ага, не брал! Там целая пятихатка была!
— Я бы таким мстил, — разозлился вдруг Петр.
— Ну, мы тоже с друганом обиделись, — пьяно захихикал грузчик.
— И?
— Ну, и насс… Это, в подъезде набедокурили, короче.
— В лифте?
— Не, между этажами. Пусть знают.

Классовая вражда

Шпроты кончились. В банке сиротливо плавал «джентльменский» огурец. Михалыч подозревал, что через минут пятнадцать все пойдет по заданному кругу. Осоловевшие его приятели начнут обсуждать свои неудачи и злиться. Да и сам он часто злился на обстоятельства в последнее время. Жена вот, дети — те жили вполне пристойно. И денег иногда давали.
— Чтоб ты допился когда-нибудь, проклятый, — сопровождала это мероприятие супруга.
— Ждешь-не дождешься?
— Нет. Просто легче станет. Тебе самому.
— Да пошла ты! — Михалыч не верил, что станет легче. Никому не стало до сих пор. Вон, тот же Леха. Когда не в запое — зарабатывает, семью кормит. А те поносят его, на чем свет стоит, вместо благодарности.
— Нет в жизни благодарности, — словно прочитав мысли друга, глубокомысленно выдал Петр, — одним — все, другим — масло в консерве.
— В консервах, — поправил Михалыч.
— Ну, когда много, то в консервах, — не согласился Петр, — А у нас — одна на троих. Хлеб тащи, макать будем!
— А у того дома — одни «Бентли» стояли, — припомнил Леха.
— Не, у нас таких нет машин.
— Пойдем, посмотрим! Блин, «Бентли»! Я че, врать буду?!
— А, пойдемте смотреть, — Михалычу пришла в голову замечательная идея. Все равно уже все выпито: и домашнее, и принесенное.
Собрались. Вышли. На улице стояла непроглядная темень. Холодно. Тоненькая, несерьезная какая-то тропинка вела вдаль.
— А далеко идти-то?
— Да не, вы только никуда не сворачивайте, — тоном командира сказал Леха.
Выдвинулись. Последним, замыкающим, шел Михалыч. Петра порядком штормило и заносило во все окрестные сугробы. Но он, как истинный солдат, не сдавался. Только матерился и прятал руки в карманы.
Флеш-моб
— Вот он, двор этот. Пришли.
— Так это не «Бентли» ни фига. Это «Хаммер», — свистнул Михалыч.
— А какая на фиг разница. Понапокупали тут себе! — зло крикнул Леха.
Среди машин причудливой пичугой смотрелась обычная, родная «Жига» цвета баклажана. Как-то не вписывалась она в этот ряд «Мерсов», «Ауди», «Хонд» и «Фольксвагенов».
— Вот, нормальный же кто-то есть! — указал Петр на «жигу».
— В гости, поди.
Вдруг Леха с размаху взял и плюнул на капот «Хаммера». Смачная гуля расписала блестящее покрытие.
— Харкал я на ваш «Бентли»! — обрадовался, как ребенок, грузчик.
— Ааааа, — смеясь, пьяно подвыл Михалыч.
— Еще! — предложил Петр.
За каких-нибудь пятнадцать минут компания расплевала и оправилась практически на все авто. Довольные, что отомстили богачам, они присели на подъездную скамью.
— Уроды.
— Точно, уроды, — выдохнул Михалыч.
— Понаставили тут.
— А моя, слышь, тоже этот, автокредит берет, — задумчиво проговорил Михалыч.
— На автокредит такое не отоварить.
— Пойдемте, мужики. Влетит нам, — поежился Леха.
— Пойдемте. Тут киоск, кстати, близко. Может, купим?
— А закусывать чем?
— Так, это, чеснок у меня есть, — нашелся Михалыч.
— И не заболеем.

***

Дома все было так же, как они оставили. Три стопки на давнишней газете, пустая банка из-под шпрот и одинокий огурец.
— Сейчас мы его порежем, — засуетился Михалыч, — Хлеба принесу, чесночка…
— Газету свежую надо, — закочевряжился Леха.
— Зачем?
— Ну… Для блезиру.
— У меня где-то «За рулем» валяется, в подъезде подобрал.
— Еще чеснока на «ихние бентля» надавим.

— Добрый день!
— Ой, добрый день, Тамарочка.
— Вам как обычно?
— Конечно, конечно. По две штучки всего. Неужели помните?
— А как же. Я про всех всё помню.
— Так нас у вас в день, поди, до сотни человек проходит.
— Те, которые проходят, конечно, не запоминаются. А вот такие, как вы…

Мои друзья

— Добрый день, Иван Петрович! Яблок?
— Конечно, душенька, яблок. У меня нынче внуки в гости пожалуют. Яблочками их угощу. Конфеты, они, знаешь, не полезные нисколько. Невестка ругается, говорит, зубы у ребятишек и так плохие. Я уж лучше не буду ее злить…
— Подороже?
— И подороже, и повкуснее.
— Вот, пожалуйста.
— Ох, Тамарочка, жениха тебе хорошего.
Тамара заливается краской. Ну, какого жениха?! За сорок уже, все, можно сказать, позади. Все, можно сказать, давно устоялось: одиночка-однокомнатная, маленькая собачка Чапа, чтобы было, кому ждать с работы. И, конечно, сама работа. Во фруктовом киоске. С людьми. Люди — то единственное, что держит на свете полненькую улыбчивую Тамару. Они — живые. Они — теплые, если только можно сказать такое, да не в обиду.
— Варвара Семеновна, добрый день.
— Томочка, добрый, конечно, добрый! За лимончиком пришла. Есть у тебя лимончик?
— Свеженький самый.
— Тогда два. Вот и зима наступила, верно, Томочка?
— Да, долго мы ее ждали.
— А у меня, знаете, мигрени в последнее время такие были.
— Женщина, вы берете или нет? — вмешался в неспешный разговор неприятного вида усатый мужчина. — Люди, между прочим, спешат!
— Вам что: лимончики, яблочки, бананчики?
— Мне мандаринов кило и капусты вилок.
— Капустку сами выбирайте.
Мужчина поморщился, нагнулся…
— А без сюсюканья вы работаете с клиентами? — не удержался от язвительного замечания.
Тамара покраснела:
— Я совсем не хотела вас обидеть…
— Ну, до свиданьица, — то ли обидел, то ли скаламбурил мужчина.
Тамара посмотрела ему вслед. На работе, наверное, нелады. Или с женой поругался. Тома таких знает — самим обидно, а на других вымещают. Но такие покупатели редки. Гораздо чаще приходят те, кого она называет «мои друзья».

Так получилось

— Вы меня обсчитали! — от возмущения толстая дама просто задыхалась. — Мало того, еще и гнилые мандарины подсунули!
— Не может быть… — машинально пробормотала Тамара.
— Так вы еще считаете, что я врунья?!
Тамара абсолютно не помнила эту женщину. Когда она ее успела обсчитать? Может, сегодня, когда слушала, как разговаривают две подруги с колясками. А, может быть, вчера, когда изо всех сил сочувствовала старенькой полуслепой бабуле, помогая ей определиться с сортом винограда…
— Простите, пожалуйста, я, наверное, отвлеклась.
— Да вы вечно отвлекаетесь, как я посмотрю! Сколько раз делала здесь покупки, столько раз без неприятностей не обходилось!
— Просто так получилось, — развела руками Тамара, все еще пытаясь вспомнить: на сколько и когда.
— А меня не устраивает, что у вас так получается! Дайте мне телефон вашего хозяина!
Вечером за ставшей традицией чашечкой чая Тома вспоминала прошедший день как странное, запутанное нагромождение обстоятельств. Почему-то владелец палатки, Вадим, совсем не стал слушать ее объяснения.
— Я устал, Тамара. Ты, может, очень хороший человек, но продавец ты невнимательный.
— Я извинилась. Но, правда, совсем не помню, как обсчитала.
— В том и соль. Боюсь, на этот раз будем все же увольняться.
— Все?
— Это шутка такая? Нет, только ты. И можно без отработки.
— Мне очень жаль…

Заоконная жизнь

Там, за окном, совсем зима. Сыплет и сыплет снег. Совсем замерзшие ходят собаки. «Нужно Чапу выгулять», — машинально думает Тома. Она так сидит вот уже три дня. Три дня с перерывом на сон и выгуливание. Три дня пустоты. Скоро кончатся деньги, и нужно будет искать работу. Ей все равно какую, только бы с людьми. Чтобы снова слушать истории. Их истории из их же не придуманной, а настоящей жизни.
Вот к фруктовому киоску идет Иван Петрович. Наверное, за яблоками. Тамара стремительно натягивает старенькую дубленку:
— Иван Петрович, миленький! Добрый день!
— День добрый!
— Ну, вы что, меня не узнаете?
— Простите…
— Да я же Тамара! Ну, Тома из киоска с фруктами!
— А, Тамарочка, — похоже, Иван Петрович так ее и не узнал.
— Вы спешите? А давайте ко мне зайдем, чаю попьем…
— Зачем? Я уже купил все, что нужно, — как-то сухо произнес Иван Петрович и медленно двинулся дальше по улице.
Тамара стояла на месте, пока не почувствовала, что начинает замерзать. Оказывается, они, те, кого она всерьез считала знакомыми, совсем чужие ей люди. И на самом деле, кроме покупки, их ничего не интересует. Совсем ничего. И уж, конечно, им совсем неинтересно, как живет какая-то там Тамара, которая вдруг исчезла из фруктового киоска…
— Я — просто сервис. Иногда даже навязчивый, — вздохнула Тома.

***

А, может быть, «Добрый день» — это вовсе не плохо? Вдруг, для кого-то это способ убежать от одиночества?!

— Тимоша, ты поел?
— Я не хочу, мама.
— Ну, так нельзя, сыночка. Давай, садись за стол, бери ложку… И перестань смотреть в окно! Никто не придет, я тебе сто раз говорила!
— Папа все равно придет, — шепотом не согласился с матерью сын. — Он мне обещал.

Теперь не вместе

Тимофей был не по годам взрослым, сосредоточенным ребенком. Некоторые вещи, незаметные глазу других детей, для него не были тайной. Например, он давно знал, что некоторые родители не живут вместе. У Маши Иванченко, например, мама уехала куда-то на Север и приезжает раз в несколько месяцев. А у Коли Матвеева папа появляется только в выходные. Однако Тимка даже мысли не допускал, что это может произойти и в его жизни. Нет, не может быть, чтобы папа и мама вдруг перестали быть одним целым. А как же тогда поездки в «Мегу» и катания на санках? Как же совместные с отцом обливания и вкусные мамины сырники по субботам…
— Понимаешь, сын, нам с мамой какое-то время придется пожить отдельно, — как-то признался отец.
— Зачем? Вы же не поссорились, — возразил Тимка.
— Видишь ли, все во взрослой жизни гораздо сложнее…
— Нет, папка, не надо никуда уезжать, нам с мамой будет грустно одним.
— Нет, Оля, это выше моих сил, — жаловался потом Тимкин отец. — Ну, трудно ребенку объяснить наши взрослые проблемы.
— Трудно? Ребенку? Да ты и мне-то толком ничего объяснить не можешь. Как, например, могли столько времени параллельно существовать я с Тимофеем и твоя Аня, а?
— Мы же решили вести себя как интеллигентные люди, Оля.
— Тогда не жуй сопли, а просто исчезни. Интеллигентно. Я сама все объясню сыну, потом.
— Но я собираюсь видеться с Тимкой…
— Если он захочет — пожалуйста. Но все равно ты — предатель.
Тимка не помнит точно, когда и куда ушел папа. Просто открыл глаза, а его нет.
— Папа уехал, сыночка. Надолго.
— Но ведь он обещал подарить мне котенка на День рождения.
— Давай пока не будем об этом, — мама ходила грустная, раздраженная. Ей было неловко отвечать на вопросы. Тимка понял это и спрашивать перестал. Он был не по годам прозорливым, чтобы понять: родители больше не вместе, и всё. И не будет больше никаких веселых выходных, а сказки по вечерам превратятся в мамины усталые отчеты.

Хочу стать другом

Папа так и не приходил. Ни в детский сад, ни в гости. Даже писем не писал, хотя Тимка давно выучил все буквы. Мама говорила, что ему некогда, бабушка только головой качала. Приближался День рождения.
— Он же не забыл, да, мама?
— Что не забыл, Тимоша?
— Ну, про котенка.
— Нет, раз обещал.
— А ты ему позвони! Ну, или мне номер скажи, я сам позвоню. На День рождения приглашу. Ведь он не может на тебя долго обижаться!
— Видишь ли, Тим… — матери трудно было говорить об этом, — Папа больше никогда не будет с нами жить. Даже если придет. Он живет сейчас с другой семьей.
— Так не бывает. У папы только мы есть, — справедливо возразил Тимка. Хоть он и был умным, но все-таки был маленьким ребенком.
— Он позвонит тебе и все сам расскажет, — пообещала мать.
Отец действительно позвонил. Поздравил сына с наступающим Днем рождения, посетовал, что не может прийти, пообещал, что перешлет котенка. Рыжего, как и хотел Тимофей.
— А где ты сейчас живешь?
— Ой, далеко, малыш. В старой бабушкиной квартире… Да ты и не помнишь, наверное.
Тим помнил. Старенькая бабушка жила раньше на другом конце города. Потом умерла. Мама и Тимофей ходили в ее квартиру прибираться, мальчик отлично помнил желтые шторы на окнах и полированный диван.
— Папа, ты приезжай ко мне обязательно!
— Ну, сынок, это не так просто…
Тимке надоело слушать о непростом и непонятном. Задувая свечи на торте, он твердо решил, что обязательно помирит родителей.
— Вот, Тим, папа прислал, — внесла мать в комнату отчаянно мяукающую коробку.
— Я назову тебя Рыжик, — шептал мальчик на ухо маленькому комку шерсти. — Я хочу стать тебе другом, понимаешь?! У меня так мало настоящих друзей.

Долгая дорога

По тротуару шел маленький, но очень уверенный в себе человечек. Он двигался аккуратно, переходил дорогу только на зеленый сигнал светофора. За спиной человечка висел смешной рюкзак в виде собаки, а в куртке копошился рыжий котенок. Человек шел, потому что у него была очень серьезная цель.
Люди не обращали на человечка никакого внимания. У них были свои, невероятно важные и неотложные дела. Да и мало ли путается каждый день под ногами эдаких человечков!
— Я никак не мог тебя оставить дома, понимаешь, — шептал Тимофей Рыжику. — Я тоже устал и замерз. Но мы скоро, совсем скоро придем. Еще две дороги перейдем и один двор. На автобусе нельзя, у меня денежек нет совсем.
Котенок слушал. Будто понимал, что его хозяину ну никак нельзя иначе.
— Борис, Тимка пропал, — голос Ольги звенел в трубке.
— Как пропал?
— Вот так, ушел из дома и все. Что делать? В милицию?
— Да подожди, вдруг просто погулять вышел?
— Дурак! Ему пять лет! Приезжай, прошу тебя.
— Ну, я сейчас не могу. Нужно Аню проводить…
В трубке раздались короткие гудки. Гудки отчаянья и раздражения. Гудки непонимания от очередного предательства.

***

Тимофей сидел на скамейке возле старого бабушкиного дома. Он достаточно сильно продрог и изо всех сил желал теплого чая. Но еще больше он хотел сказать отцу, как скучает, как хочет, чтобы все они были вместе. И тогда у Тимофея снова будет дом. Вот из-за угла показался отец. Он шел не один, а с какой-то молодой, но очень толстой женщиной. При ближайшем рассмотрении Тим догадался, что она ждет ребенка.
— Тимка, ты как здесь? А мать обыскалась вся! Знакомься, это Аня, — отец смешался. — А это кто? Такой кот смешной. Мама купила, да?
— Ты подарил, — тихо сказал Тим. — Посади меня на такси, пожалуйста. Мама вернет тебе деньги.
Мальчик отчаянно старался не заплакать именно сейчас…

Ваня с детства не любил все эти школьные опросы на тему: «Скажи, кто твои родители?». Потому что, как правило, все заканчивалось вовсе не весело. Когда мальчику исполнилось девять, ему стало казаться, что самая лучшая профессия для родителей — шофер или доктор. Потому что одновременно и нужен, и почетен, и… еще сотня-другая вещей, за которые не будут цепляться дотошные учителя.
Вот поэтому он понуро молчал, когда Татьяна Антоновна допрашивала учеников:
— Нам на классный час просто необходимо пригласить родителя с интересной профессией. Ну, кто позовет своих?!

Кадр из фильма "Тупой жирный заяц" - Кинопоиск.ру

Увлеченные

Ваниных родителей нечасто можно застать дома.
— Увлеченные они, — без раздражения говорит бабушка, — все в профессии своей.
Родители Ивана — актеры. А это значит — всегда на виду, вечно: то репетиция, то премьера, то выезд. Раньше ему даже нравилась вся эта суета. Гордо говорил в детском саду, что был за кулисами. Ребятишки таращились: надо же, практически небожитель. Как-то всей группой пошли на детский спектакль.
— Вон, вон моя мама! — радостно кричал из зала Ваня, нарушая все запреты — Она Белочка.
— А папа у тебя кто?
— Папа сегодня Царевич.
Он всегда знал родительские роли: учили их дома, бубня и весело подначивая друг друга. То Птица-Феникс, то Царевна-Лебедь. Мама всегда была такая красивая, необычная, молодая. Тормошила Ванюшку, приходя с работы, шептала на ушко:
— Сегодня шла по дороге домой, а навстречу — Дед Мороз!
— Не бывает Дедов этих. Я в костюмерной у тети Клавы видел. Висят там разные Морозовы шубы, и эти, Снегуркины костюмы. А потом ваши тети в них наряжаются.
Мама смеялась.
— Театральный ты ребенок, Иван. Никакой веры в сказку.
Веры в сказку так и не появилось, зато наметилось раздражение. Поначалу Ваня не придавал значения всем этим словам про то, что «нельзя до старости быть мышкой», «поросенок в сорок — это смешно». А потом как-то задумался. Задумался и понял однажды, что своих увлеченных родителей он стесняется.
Пресс-конференция для папы
— Сидоркин, ты меня слышишь? — оказывается, классная уже несколько раз пыталась добиться от Ивана внимания.
— Слышу.
— Раз слышишь, почему не записываешь? Так и пиши: «Присутствие на классном часе обязательно».
— А зачем?
— Как зачем? У тебя замечательный отец, заслуженный, местная знаменитость. Вот и расскажет нам о своей работе. Обставим все как пресс-конференцию. Вы, ребята, все будете журналистами разных изданий…
Татьяна Антоновна так увлеклась собственной идеей, что совсем забыла про Ваню Сидоркина. Он остался стоять и думать: что же сделать такого, чтобы отец ушел вместо классного часа на какую-нибудь репетицию.
Но, как назло, отец не только был свободен, но и крайне обрадовался предстоящему визиту.
— Вот здорово, Ваньша! С удовольствием расскажу всем о профессии. Это здорово ваша классная придумала.
— Угу.
— Да ты, как я смотрю, недоволен чем-то?
— Доволен.
— Ну-ка, брат, садись рядом и все подробненько мне обскажи.
— Папа, а почему ты решил стать актером?
— Почему? Так просто, в два слова и не рассказать. А что, тоже хочется? — отец хитро подмигнул.
— Нет. Даже наоборот, — выдавил Ваня и обмер. Но отец, вопреки опасениям, даже не нахмурился.
— Видишь ли, Иван… Чувство неудовлетворенности своими родителями мне тоже знакомо. Оно, наверное, у всех детей рано или поздно бывает. Сначала ты думаешь, что они делают что-то важное и интересное, а на деле оказывается… Просто ты вырос.
— Нет, нет! Все не так! Ты не понимаешь совсем! Как тебе сказать-то…
— Вань, да ты успокойся, все я понимаю. Для тебя актер — это Машков, Сталлоне, Табаков. А папа — так, в детские игры играется, верно?
Иван покраснел. Отец угадал. Сын очень боялся, что совсем скоро вечные Петрушки и Грибочки с Зайчиками станут смешными и убогими.

Можно просто попробовать

Пресс-конференция удалась на славу. Что интересно, ни одного каверзного вопроса задано не было. Вероятно потому, что Ванин отец все рассказал уже в самом начале выступления. А еще он предложил каждому попробовать свои силы в актерстве.
— Конечно, ставить спектакль я не предлагаю. Хлопотное это дело. Но скоро ведь Новый год, верно? Давайте оденемся в костюмы и проведем игровую программу для детей из Дома ребенка. Костюмы я, естественно, беру на себя.
Вечером Ваня, засыпая, долго размышлял: а почему им, его одноклассникам, ничуть не было стыдно? Орали, как оглашенные: «Давайте, суперская идея!» А если бы они на самом деле вот так всю жизнь?
И приснилось ему, что работает он, Сидоркин Ваня, не кем-нибудь, а водителем мусорной машины. Вроде бы важное и нужное дело делает, а ребята над ним смеются.
— Знаешь, пап, наверное, в каждой работе есть элемент стыда, да? — спросил утром сын.
— Нет, не так. Если тебе стыдно, то это не твоя работа. Вот ты — что видишь в моей работе? Только нелепый костюм? А то, что для ребятишек, приходящих на спектакль, сказка оживает, не видишь?
— Но ведь когда тетенька — Гаврош, это плохо?
— Ванька ты, Ванька, сколько тебе еще понять предстоит. Вот когда Дед Мороз пьян — это плохо, когда на улице ты встречаешь огромный бутерброд, это, наверное, тоже не искусство. Но последнее — для кого-то работа, понял?
— Я попробую поработать, папа. На празднике.
— Конечно.

***

У Ивана Сидоркина, студента театрального института, на стене висит фотография. На ней весело хохочут Мухомор, огромный заяц и худенький цыпленок. За ними искрится огнями елка. А в шкафу у студента висит атласный костюм клоуна. Его Ване сшила мама — самая замечательная в мире Фея и Белочка.
В выходные рыжий клоун открывает двери детской больницы, чтобы подарить немного сказки тем, кому ее так не хватает.
И кто может подумать, что это стыдно? Это замечательно, это здорово и это каждый раз совершенно новая работа.
Об этом рыжему клоуну по секрету рассказал отец, который сегодня вечером играет в классической постановке Шекспира.

— Еще пару раз сходим, и сезон, пожалуй, заканчивать пора.
— Тебе лишь бы дома сидеть.
— Нет, ну а что в саду этом зимой делать? — привычно возмутился Федор.
— Любоваться, — для Натальи эта словесная перепалка тоже была не впервой. Но нужно же дорогу как-то скоротать… Не сказать, чтобы супруги Липатовы были завзятыми садоводами-огородниками. Так, как всякие пенсионеры. Купили как-то участок в коллективном саду, чтобы не скучать, и вот до сей поры не скучают. Очередная осень и очередная беззлобная перепалка на тему: «пора бы завязывать».
— Гнездо там, что ли? — прищурился подслеповато Федор.
— Да какое гнездо у самой земли-то, — заворчала жена и тут же выдохнула испуганно. — Ой, Господи!
На суку висел кот.

Второй день рождения

Он еще дышал, когда Федор торопливо ослабил петлю.
— И как только земля таких носит!
— Подростки, скорее всего, взрослые на такое зверство не способны.
— Давай в домик его снесем, что ли. Не оставлять же здесь.
— А котик-то боец, видать, посмотри, ухо с отметиной, глаз заплыл. Настоящий пират.
— Так и будем, значит, величать.
Кот, будто соглашаясь, прохрипел что-то отдаленно похожее на «мяу» и совсем поник головой. Наталья положила его в корзину.
— К ветеринару его нужно, подохнет еще, — сокрушался Федор.
— Не подохнет. Лучше за молоком бы сходил в ближайший магазин, чем каркать. Видно же, дворовый он, а дворовые — живучие.
Пират, и правда, ожил сравнительно быстро. Как хозяин участка, грелся на солнышке, а пару раз гордо приволакивал Наталье «под порог» дохлых мышей.
— Убери, паразит, — истошно визжала она без всякой, надо заметить, злобы.
— Мужик в доме, — ухмылялся в усы Федор.
Природа решила не мелочиться и подарила всем отменное бабье лето. Потеплело почти до двадцати градусов, и садоводы потянулись обратно «к земле»: кто на шашлычки, кто рыбку коптить.
— Наташ, а Наташ, где Пиратка гуляет? Мы ему косточек рыбных принесли, — кричали с соседнего участка.
— Не знаю, душа у него бродячая, оставьте где-нибудь на видном месте. Снова праздник у кота будет.

Кость в горле

— Пират, что с тобой! — пришедшие в сад Липатовы бросились к распростертому на дорожке коту. Тот даже не поднял головы. Так и лежал в куче листвы.
— Надо в больницу. Дышит. Такси! — отрывисто распоряжался Федор. Всю дорогу он бережно держал Пирата на руках и молча просил всех, кто в силах, исцелить его.
В больнице было немноголюдно. Оно и понятно, не у всех имеются средства, чтобы профессионально подлечить питомца. Так, дома выхаживают. А не судьба — значит, не судьба.
— Что с котом? — бесстрастно поинтересовался врач.
— Не знаю. Бродячий он.
— Привитый?
— Да не в курсе я! — Федор начал заводиться. — Сколько надо — заплачу, только вылечите, пожалуйста!
— Вы не кричите, я просто интересуюсь. Сейчас посмотрим вашего Пирата.
Оказалось, всего лишь рыбная кость. Как позже объяснял Федор жене: «Если бы чуть позже пришли мы в сад, точно помер бы».
— Снова, видать, спасли мы его, — радовалась Наталья, — Жить, значит, нашему Пиратке долго-долго.
Оклемавшись во второй раз, Пират снова сбегал «на вольные хлеба» в пределах одного коллективного сада. Держаться, правда, старался ближе к липатовскому участку. Будто верил, что там его дом.
— Наталья, опять твой сорванец мне ям накопал!
— Да то ж кот, а не собака!
— Пират вылитый. Отпечатки-то его лап! Дома запирай, чтобы не носился по участку.
— Так он же не мой.
— Значит, не приваживай!
Правда, такие стычки с соседями случались крайне редко. Пирата любили. Да и какой, сами посудите, урон от кота? Тем более, когда урожай-то собран.
— Скоро и конец нашим походам, — трепля Пирата за обкусанное ухо, приговаривал Федор. Кот наклонял голову, прислушиваясь, и заглядывал в глаза. То ли понимающе, то ли вопросительно…

Третий раз опоздали

— Надо бы объявление подать.
— Какое объявление?
— Ну, чтоб Пирата кто приютил. Зима ведь, — заметил как-то Федор.
— Да кому нужен уличный-то кот?! Ты посмотри, сколько их бегает!
— А мы?
— А мы в квартире живем! — нервно выдохнула Наталья, — и у меня астма!
— Знаю, не злись.
— Ну, зима ведь не скоро еще. А пока будем еду ему приносить.
По утрам становилось все холоднее, лужи покрывались льдом. Пират приходящих Липатовых встречал неизменно у порога. Как будто и не уходил никуда. Громко мяукал, осуждая, что задержались.
— Вот, молока попей, — гладил Федор шерсть озябшей рукой. — Я тебе побольше оставлю съестного-то. Уезжаем мы с Наташей, внучка у нас родилась.
Пират благодарно проводил человека до самого шоссе. Семенил преданно, подмяукивая и не отставая.
— Иди обратно. Заблудишься.
Но кот не уходил. Он и дальше бы бежал за Липатовым, да испугался проезжавшего экскаватора.
— Вот и ладно, — на прощание Федор помахал Пирату рукой.
Через две недели, полные впечатлений, Липатовы снова пришли в сад. Уже по морозцу. Наталья — в новой дубленке, подарке зятя, медленно вышагивала по дорожке. Федор обогнал ее.
Пират лежал на крыльце садового домика. Лежал, будто спит. Прихваченная инеем шерсть казалась седой. Будто кот состарился, пока ждал своих хозяев. Вблизи стало ясно, что окоченел он давно.
— А ты говорила, сколько их бегает! — махнул рукой Федор.
Наталья молча развернулась. Она не хотела смотреть, как муж возьмет лопату, чтобы в прямом смысле слова «отскрести» тело животного от крыльца…

— Ну, все, Оксанка, теперь заживем, — довольный Андрей обнял жену.
— Тебе зарплату прибавили?
— Не совсем. Мне скоро проект отдадут.
— Неужели тот самый? — недоверчиво прищурилась Оксана.
— Да. На него конкурс объявили. Я поработаю чуток, ага?! Ужинать не буду, — Андрей скрылся в комнате. Оксана только вздохнула. Пора покупать водку.

Мой самый лучший

Андрей звезд с неба не хватал. Так считал его непосредственный начальник. Да он и сам это знал — не самый блестящий подчиненный, с неровным характером, с вечными мечтами и прожектами… Но Андрею в глубине души казалось, что его стремление изменить жизнь офиса «к лучшему» непременно заметят и оценят. Если этого не происходило, он впадал в уныние и изливал душу жене.
— Понимаешь, Оксанка, мне так нужна простая похвала. Она необходима. Чтобы я понимал, что делаю важную работу.
— Андрей, тебе ведь премию дали…
— Так ее всему отделу дали! Откуда я могу знать, что внес достаточный вклад в общее дело!
Он горячился, кричал, потом требовал выпить. Оксана доставала бутылку. Может, ей и было жалко мужа, она как-то не зацикливалась на этой мысли. Ну, приносит деньги, и замечательно. Когда Андрей собирался «кидать заявление», Оксана плавно его останавливала.
— Ты пришел в офис зарабатывать деньги. Уволишься — у семьи возникнут сложности.
— Но мне очень трудно, Оксанка! Мне так хочется чего-то достичь.
— Стать начальником?
— Нет, просто стать заметным. Я — могу! И так хочется, чтобы это оценили.
— Будь лояльным к руководству, и тебя заметят. Хватит, Андрюша, переливать из пустого в порожнее. Я спать пошла…
И вот ее, Оксанин, муж принес эту идею о своем проекте. Сидит ночи напролет, как курица на яйцах, пишет чего-то. Неисправимый мечтатель, которому так важно, чтобы оценили.
— Это мой самый лучший проект, — радостно сообщает Андрей. — Почти закончил.
— А ты сказал, что хочешь этим заниматься? Ну, там, на работе?
— Конечно. Да они же знают, больше некому. Я умею! Я фактически этим и занимался в последнее время.
— Пусть у тебя получится.
— Вот увидишь, я докажу!

Наливай

— Мне водки, — с порога мрачно бросил муж.
— Не приняли? — участливо спросила Оксана.
— Они взяли человека со стороны. Просто взяли и пнули меня в самое чувствительное место. Раз — и никто! Наливай, Оксанка! Будем отмечать мое понижение!
Андрей напился подозрительно быстро. Видимо, начал еще по дороге домой. На звонки с работы отвечать запретил. Сидел на кухне и жалел самого себя.
Оксана привыкла к этим «бдениям». Утром все встанет на свои места. Поболеет, перестанет, вздохнет и снова пойдет на работу. Он ведь не амбициозен, ее Андрей. Покричит дома стенкам о своей печали, поругает там, на кухне, чайники и холодильник и снова будет вежливо здороваться в офисе с начальством. Нужно только дождаться, пока водка кончится…
— Мне водки, — мрачно бросил Андрей с порога.
— Де жа вю. Водки нет. И почему ты, собственно, так рано?
— А я в отпуск ушел.
— Надолго?
— А насовсем. И водку с собой принес. Не хочу видеть, как мои мечты претворяет в жизнь чужой человек.
— Ну, какие твои мечты, Андрей? — попыталась смягчить ситуацию жена.
— Понимаешь, Оксанка, я, может, впервые заявил о чем-то, сказал, чего хочу. А со мной так.
— Ну, как «так»? Взяли нового, более квалифицированного…
— Почему тогда тот же Петрович даже со мной не поговорил!? Сказал бы: «Не тянешь, Андрей, так-то и так-то». Все, все промолчали! Выходит, я — совсем никчемный работник. Поэтому на-ли-вай.

Ясная перспектива

Напрасно Оксана ждала, что в отпуске Андрей успокоится, пообтешется и с новым «ровным» настроением выйдет на работу. Не случилось. Когда муж прекратил пить, примерно через шесть дней, он стал штудировать интернет и газетные предложения о работе.
— Я докажу, что не последний работник.
— Ну, кому, кому и что ты докажешь? Уволишься и всю семью подставишь, только и всего, — горячилась Оксана.
— Обещаю, не уволюсь и не наделаю глупостей, пока не найду себе место.
После отпуска Андрей вышел на работу. Спокойно делал ежедневную работу, общался с коллегами, ходил на корпоративы. Все, как всегда. И только Оксана знала, что он ходит на собеседования. Знала и боялась. Потому что собеседования были на тааааакие должности…
— Ну, как можно соискать должность уборщика в «Ашане»? Объясни!
— А там зарплата примерно та же, — спокойно говорил муж. — Тебе ведь зарплата от меня нужна? Она будет.
— Но сейчас ты работаешь в офисе!
— Да. Работаю в офисе. Одним из балласта. Так какая, в сущности, разница?! Меня не ценят здесь скрыто, а там будут не ценить открыто. Зато я реально сделаю мир чище, — смеялся муж.
И хуже всего было то, что Оксана стала улавливать какую-то иррациональную логику в его словах.
— Ты не сможешь.
— Мне постоянно это говорят. Так что изменится? Работа — есть, зарплата — есть. И в плюсе — никаких бесплодных надежд и мечтаний. Только реальность. Только видимая перспектива.

***

Есть такое движение, «дауншифтинг» называется. Это когда успешные люди возвращаются к истокам, бросая все. Живут на Гоа, например, или в заброшенной деревне… Они могут себе это позволить. В сущности, Андрей сделал нечто подобное. Ушел из компании и стал в итоге сборщиком мебели. Вопреки тайным ожиданиям супруги, его сразу «отпустили». Видимо, не так уж он и был неправ, называя себя балластом.
— А мужики в компании у нас замечательные. Один доцент даже есть. Такие теории двигает, закачаешься, — довольно рассказывает Андрей.
— Неужели тебе, действительно, нравится?
— Знаешь, что главное? Я нашел в себе силы все изменить. Значит, я — сильный, я — личность. Я могу себе это позволить.

Несколько лет назад в результате аварии в родном моем городе Лысьва Пермской области угодила я в местное травматологическое отделение с сотрясением головного мозга и совершенно роскошным синяком. Начинаясь голубоватым маревом у виска, к веку он переходил в грозовую тучу и заканчивался на ключице лимонной долькой, занимая, таким образом, всю правую половину лица. Даже завотделением Ковин, повидавший за четверть века травматологической практики орды битых, порезанных и порубленных, восхищенно всплеснул здоровенными лапищами, которыми, как гласили больничные легенды, мог одинаково успешно вправлять челюсти и свертывать их же особо отличившимся в нарушении больничного режима:

— Надо же, один легонький ударчик — а палитра! Вот что значит висок. Считайте, девушка, в рубашке родились, на полсантиметра бы пониже… Впрочем, есть тут у нас одна особа, которая, когда ее привезли, целиком была такая же… серо-буро-синяя. Ничего, уже почти восстановила нормальную окраску, — и добавил задумчиво: — Только вот надолго ли?

«Сплошной синяк»

В палате, кроме меня, оказалось трое: Валентина Николаевна, заведующая детсадом, — поскользнулась, тройной перелом ноги, вторая неделя на «вытяжке»; симпатичная бойкая 22-летняя Анютка — как и я, «стрясенная», подралась с бойфрендом (горе-боксер каждый день отсвечивал под окном в тщетной надежде вымолить прощение); и Наташа, та самая моя «конкурентка», худенькая русоголовая девочка лет 16-ти на вид (потом выяснилось, ей почти 20) в халате не по размеру и с пластырем на носу и около глаза. После процедуры знакомства она присела на краешек моей кровати, с интересом наблюдая, как я устраиваюсь.

— А это что такое? — Наташа выудила из кучи вещей фен.

— Фен.

— А зачем это?

Вначале я решила, что она шутит, но встретила откровенно заинтересованный взгляд.

…Нет, она не была умственно отсталой — во всяком случае, если говорить о какой-то патологии головного мозга. Просто она никогда не бывала в парикмахерской, да и в магазинах тоже, за исключением «супермаркета» в своем селе, не пользовалась косметикой и Интернетом, а бананы впервые попробовала здесь, в больнице.

За мать

Если верить ее рассказам (а такой чудовищной может быть только правда), младшую и единственную дочь в многодетном семействе железнодорожников, проживающем в поселке Кормовище в нескольких десятках километров от районного центра, любящие родственники воспитывали исключительно прикладными методами. Когда Наташе было 14 лет, ее мать при обходе путей в нетрезвом состоянии попала под поезд и осталась без обеих ног. Два года девочка ухаживала за прикованной к постели мамой и выполняла всю женскую работу по дому: стирала, готовила, ухаживала за скотиной, слыша от отца и старших братьев только ругань по любому самому малому поводу. За двойку в школе отец порол «тупицу» ремнем, а братцы угощали тумаками.

В школе знали о ситуации в семье (хотя, думаю, все-таки не догадывались об ее истинном масштабе) — и поэтому старались вытягивать тихую молчаливую ученицу, несмотря на невыученные домашние задания и слабые способности. Несколько раз заходил разговор о спец-школе — но семья возражала, очевидно, не желая терять дармовую работницу.

— Мы с мамой были дома одни, она попросила меня налить ей водки — сказала, где у отца припрятана бутылка, — вспоминала девушка. — Я вначале не соглашалась, но она плакала и просила, говорила, что я злая, не хочу ее порадовать. Мне так было ее жалко…

Из-за спиртного или нет, в тот же вечер у женщины случился удар, а на следующий день Наташа узнала, что такое настоящее «воспитание». Брат увел ее на конюшню, сунул в зубы тряпку и исполосовал вожжами, приговаривая: «Это тебе за мать, ты ее убила».

Семейное счастье

О том, чем ее бивали, Наташа рассказывала прямо-таки с мазохистским удовольствием. Ремнем, палкой, проводом, цепью… После очередного «профилактического» избиения она несколько дней не выходила из дома, а в школу отправлялась записка «заболела», что в итоге закончилось справкой вместо аттестата. Родственники особо не расстроились — «взамуж» аттестат не нужен.

— Меня увидели у калитки с мальчиком, которому я нравилась в школе, — Наташа страдальчески морщится. — Я хотела ждать его из армии, а отец сказал, что мне уже нашли жениха.

Рассказывали, что первая жена 40-летнего претендента на руку 17-летней девушки прыгнула ночью в поезд по зиме в одной рубашке, спасаясь от мужниных кулаков, и так больше ее в селе и не видели. Зато мужик считался зажиточным.

— Он так-то хороший, когда не пьяный, — вздыхала Наташа. — Одежду мне новую купил, телевизор давал смотреть, если все успела сделать.

Первый раз муж избил ее, когда брат показал ему письмо от мальчика, с которым она стояла у калитки. И понеслось… Ремнем, проводом, цепью. Не по лицу — чтоб соседям повод для разговоров не давать. Последний раз, закончившийся больницей, — граблями и не разбирая куда — сильно зол был, сам поймав письмо, адресованное супруге. Ладно, соседи услышали крики и поняли: убьет. Обычно изувер не забывал зажать жертве рот.

Муж приехал

…В то 8-мартовское утро мы проснулись от рыка завотделения в соседней, мужской, палате. Ковин орал так, что стены тряслись. Выяснилось, что накануне наши соседи отмечали Женский день и… «освободили», в честь праздника, деда с «вытяжки» (тяжело лежать с задранной вверх ногой, вот и пожалели, пусть отдох-нет). Потом привязали, но неправильно.
Однако этому событию, безусловно яркому в больничных буднях, суждено было занимать нас всего лишь до обеда, померкнув в свете нового. К Наташе приехал муж.

Смотреть на изверга сбежалась вся ходячая часть отделения во главе с персоналом. В пустом фойе терся с ноги на ногу, опираясь на тросточку, небольшого ростика невзрачный мужичонка в искусственном полушубке советских времен, от которого — возможно, это казалось — пахло нафталином.

— Даж бить нечего, клоп натуральный, раздавить тока, — хмыкнул уголовник Серега, почесывая забинтованную голову (жена «приголубила» топором, когда спал пьяный, ладно, успел откатиться, проснувшись внезапно и увидев над головой занесенный колун).

«Клопа» увел к себе завотделением. О чем они там говорили, так и осталось тайной, но выскочил Натальин супруг из кабинета тихой мышью и только его и видели.

— Жалуется, плохо ему одному, — задумчиво говорила Наташа, угощая нас мужниными гостинцами — твердокаменными пряниками и солеными огурцами (ее же собственного приготовления). — Ничего не успевает в доме, теленок вот помер, недосмотрел. Обратно зовет, обещает больше не трогать…

Вечером в палату зашел Ковин, отправил Наташу куда-то с поручением и задумчиво воззрился на нас.

— Вот что, девоньки, нельзя ее обратно туда отпускать, вы же понимаете…

Своя рубашка

Валентина Николаевна устроила Наталью к себе в детсад нянечкой и подыскала ей жилье — комнату у пожилой четы. Вместо оплаты Наташа должна была помогать по хозяйству. Мы надарили ей шмоток и косметики, оставили свои адреса. Пару раз, пока я еще была в городе, она заходила ко мне, рассказывала, что живется ей хорошо, хозяева и коллектив в детсаду добрые, учиться предлагают… Но радости в ее глазах не было. Была потерянность.

— Я здесь никому не нужна, чужая я, — сказала она как-то.

А потом внезапно исчезла. Ушла утром на работу и не пришла ни в детсад, ни обратно на квартиру. Вернулась в свой привычный, пусть не баловавший ее мир.

— Некогда ей с вами разговаривать, — хмуро заявил «клоп», открыв тяжелые ворота. — Нечего людям в жизнь лезть, выискались тут!

Среда обитания, среда воспитания…

Не знаю, жива ли она.

Автор: Нона Лобанова

— Мне цветочки, пожалуйста, девушка.
— Букетик или…
— А букетик во сколько обходится?
— Рублей в пятьсот.
— Ой, мне тогда так. Розы… Нет, гвоздички. Три.

Чудо техники

— Вот, смотри, — Галина положила на стол увесистую коробку.
— Что это?
— Подарок для внука. Ноутбук.
— Ноутбук? — Василий привстал с дивана, — Это вроде компьютера что ль?
— Ну. Компьютер и есть. Подарим на день рождения.
— Куда им в съемную квартиру-то?
— А мы пока у себя поставим. Интернет подключим, — мечтательно завела глаза жена.
— Зачем тебе Интернет? — изумился Василий ее познаниям.
— Там, говорят, покупки можно делать на дом.
— А Ваньке нашему это зачем?
— Ну, для школы там, для расширения кругозора.
Ноутбук оказался вовсе не сложным прибором. По крайней мере Василий в нем разобрался за несколько недель. Печатать, хранить фото, музыку — все это для 65-летнего мужчины не представляло особого интереса.
— Вася, дурак ты, там эротику смотреть можно, — подсказал сосед по площадке.
— Где?
— Ну, в Интернете. А еще знакомиться со всякими. Переписываться там…
— Так у меня же Галя. Жена то есть.
— Жена дома, а молодуха — в компьютере.
— Да я не такой.
— Смотри…
Смотреть Василий себе не разрешал. Ничего. Но, поскольку мужчина находился в отпуске, любопытство взяло верх над здравым смыслом. Непослушными руками задал тему в поиске. То, что открылось его глазам, было просто неописуемо.
— Ох, ты, господи, ужас какой, — забормотал Василий. — И с этим она хотела наедине внука оставить?! Нет уж, сам сначала все посмотрю. Что там про сайты знакомств говорили?!

Ты интересный собеседник

Кто же знал, что это такая зараза, Интернет. Теперь общение стало постоянным занятием Василия. Галя — за спицы. Муж — в контакт. Сначала, правда, на сайты рыболовов и садоводов хаживал, но это оказалось неинтересным. Такие же скучные пожилые люди, почему-то Василий представлял их именно так. С молодежью оказалось намного веселее. Тем более, что можно врать напропалую. Об имени, о возрасте…
С этого все и покатило.
— Вась, ты игрушку сломаешь раньше времени.
— Да не гунди ты, зато будет, что показать внуку.
— Да он больше тебя знает, поди.
— Будем учить друг друга, значит. Ой, отстань, пересчитывай свои петли.
Как и где Василий познакомился с Кристи, он даже сам себе не сказал бы. Зацепились где-то в разговоре на общие темы, и пошло-поехало.
Кристи: Ты интересный собеседник, Иван. (Чтобы не путаться, Василий писал под именем внука).
Иван: Мне тоже интересно с тобой общаться.
Кристи: Одни книги читаем, одни фильмы смотрели… Может, и ходим по одним улицам?
Иван: Может. Ты где живешь?
Кристи: Маленький город в Свердловской области. Ревда.
Иван: Не верю своим глазам! Вот это да! И я в Ревде.
Кристи: Так не бывает.
Иван: Наверное, это не совпадение, это судьба.
Кристи: Давай встретимся, если не боишься.
Вот это поворот! У Василия даже руки затряслись. Встретиться? По разговорам, Кристи не девочка, книгам, которые они обсуждали, уже не один десяток лет. Ведь не обязательно встреча должна быть романтической. Вон, с его Галиной уже давно ни о чем толком поговорить нельзя. А тут — просто параллельный бездонный колодец какой-то.
Иван: Ты одинока?
Кристи: Я в поиске. Нынешние мужчины большей частью потребители. Поэтому мне нравятся люди постарше. С опытом, с позицией, с особым взглядом на жизнь.
Иван: Нескромный вопрос. Сколько тебе лет?
Кристи: Да уж, нескромно. Скажем так, я — умудренная опытом.
Иван: Назначай время и место.

Так не бывает

Василий уговаривал себя, что знакомство носит чисто дружеский характер. Зачем-то купил гвоздики и конфеты. Вот теперь стоит посреди площади и мнется, как пятиклассник с сигаретой за школой.
— Дядя Вася?
— Кирочка, — Василий изобразил удивление, старательно пряча цветы за спиной. — Какими судьбами?
Племянница стояла красная как рак.
— У меня встреча здесь. А ты что?
— У меня… У меня тоже встреча. С женщиной.
— А тетя Галя? Подожди… Так это ты — Иван? Так не бывает!
— Я просто пообщаться хотел. Кира, ты только тете не говори, — забормотал Василий.
— Боже! — Кира словно выдавливала из себя смех. — Вот я дура! Еще думаю, как у нас библиотеки схожи, вкусы, пристрастия! Так родственники же, блин! Вот позор!
— Ты, это, не кричи так. Ну, с кем не бывает. Ты тоже приврала чуток.
— Но двадцать-то лет себе не скостила! Иди домой уже, Иван.
— Цветы…
— Дядя Вася, отнеси их тете. Гвоздики купил, коммунист ты старый, — Кира махнула рукой и заспешила с неудачного свидания.

***

— Вась, ты? — Галина оторвалась от своего вечного вязания.
— Я. Галь, у меня подарок для тебя есть.
— Цветы? Ты так давно мне цветов не дарил. И конфеты? — Жена расплылась в улыбке. — Пойдем чай пить. Или тебе, как всегда, к ноутбуку принести?
— Да ну ее, машинку эту. Пускай Ванька ее осваивает.
— И то верно. Хотя Кира говорила, что там есть замечательный сайт по вязанию…
— Да слушай ее больше, Киру эту! От него, говорят, излучения вредные для пожилых. А по вязанию я тебе журнал выпишу. Вот.

— Ты бы похудела, что ли, Манюня, — Сергей откинулся на подушки, закурив.
Маша инстинктивно прикрылась простыней:
— Что ты имеешь в виду?
— Только то, что сказал. Толстеешь, мать…

Не влезаю

— Машка, в магазине распродажа, махнем в обеденный перерыв, — глаза Катерины сверкали практически новогодним весельем.
— Ну…
— И никаких «ну»! Распродажа же!
В магазине было людно. Видимо, у всех женщин мира слова «распродажа», «полцены» вызывают приступы эйфории. Таблички «SALE» призывали брать. Ну, уж если не брать, то мерить, мерить, мерить. И наслаждаться.
— Мне вон ту белую блузочку. Покажите, пожалуйста, — Маша наконец-то сделала выбор.
— Она вам не налезет, — оглядев, сообщила вежливая продавщица.
— Я ношу сорок четвертый.
— Да? Ну, примерьте.
Вожделенные полкило кружев и гипюра никак не хотели застегиваться на груди. А застегнувшись, выставили напоказ живот и «уши». Маша молча сняла «красоту». Пребывание в магазине утратило всякую прелесть.
— Не подошла? — продавщица выдавила полуулыбку. О, да здравствует местный сервис!
— Подошла, — надменно вымолвила Маша. — Только пошловато смотрится. Мне такую не нужно.
«Черт! Черт! Черт! Не влезаю! Растолстела!» — барабанной дробью билось в мозгу. Вместо работы залезла в Интернет. Здравствуй, вечная борьба женщин с лишними кило!
— Только не признаваться, только не признаваться, — твердила сама себе под нос.
— Что шепчешь там? — Катерина отвлеклась от живописания магазинных прелестей.
— Да так. Пора новую жизнь начинать.

Боннский суп

— Никакого хлеба, никакого алкоголя, никакого лимонада. А также никакой крупы, никаких фруктов. Короче, ничего! — сама для себя установила лимит Маша. — Только чай, кофе, обезжиренное молоко, а лучше всего — минеральная вода.
И дело пошло. Сначала отправила дорогого любимого Сергея в командировку на десять дней, потом безжалостно позвала подруг на «девичник», скормив им все «неправильные» запасы из холодильника. Вычистив все, сварила боннский суп. Ну, тот, у которого отрицательные калории.
— Шесть луковиц, одна-две банки помидоров, одна большая капуста, два стручка болгарского перца, сельдерей, петрушка, мясной бульон, — уже на пятый день инструктировала она Катерину на работе.
— И что?
— Как оголодаешь — супчику наверни.
— И все?
— Все. Главное — не сорваться.
Не сорваться — стало основным принципом жизни Маши. Никаких послаблений. Нужно сбросить ненавистный жир! Когда Сергей вернулся, джинсы уже болтались на бедрах.
— Ну, ты, мать, даешь! — восхитился любимый. — А что есть поесть?
— Теперь питаемся раздельно, — парировала Маша. — А к Новому году будешь хвастаться мною на вечеринке!
— Да я и сейчас готов…
— Сейчас еще рано.
Вторым этапом похудения стал фитнес, пилатес и иже с ними. И — постоянные замеры. Когда пришла пора менять гардероб, на улице вовсю шел снег.
— Маш, у тебя мешки под глазами появились, — заметила подруга.
— Я просто устала. Некогда даже выспаться.
Спать хотелось всегда. А вот есть — практически не хотелось. Чай с обезжиренным молоком мог заменить обед. От запаха колбасы воротило.
— Знаешь, мне не нравится, как ты выглядишь, — заметил и Сергей тоже.
— Не нравится — не держу. У меня есть с кем проводить время, — не огорчилась Маша. Она нравилась себе, и это главное. Причем здесь какой-то Сергей?!

Будем толстеть?

Первый раз в обморок Маша свалилась дома. В собственной прихожей на третий месяц похудения.
— Наверное, сегодня не приду, — жаловалась она в телефонную трубку.
— Врача вызвала?
— Нет повода.
Второй раз ее «торкнуло» прямо на рабочем месте.
— Чего рассказывать? Хлоп — и все, — ворчала Маша, глядя на доктора.
— Как сейчас себя чувствуете?
— Спасибо, нормально.
— Что ели сегодня на завтрак?
— Яблоко.
— И все?
— Я уже давно так питаюсь. Похудела. Установился другой ритм пищеварения. Не волнуйтесь об этом, это совершенно нормально. Зато 17 кг жира со мной окончательно распрощались, — Маша победно улыбнулась.
— Боюсь, что придется все-таки вас госпитализировать.
Больница буквально взрывала Маше мозг! Отвратительные системы, зачем-то УЗИ. Ну, какая, боже, какая им разница, когда в последний раз у нее были месячные?!
— А вы знаете, Мария Олеговна, что были беременны?
— Бред.
— К сожалению, ничуть. Ваша беременность совпала с вашим экстренным похудением…
— Я все равно что-то бы чувствовала!
— Да вы такого наворотили со своим организмом, — покачал головой врач. — Будем поправляться?
— Знаете, я… Я подумаю.

***

Маша не стала ничего менять. Зачем поправляться, если все так хорошо сейчас. Отлежала в гинекологии, выписалась и улетела отдыхать. Потому что жизнь — она одна. И молодость, кстати, тоже. Она еще успеет родить ребенка, выйти замуж, осесть дома и нарастить килограммы. Сейчас — совсем другие планы.
— Знаешь, Катя, здесь прекрасно! — рассказывала она по телефону.
— А как ты себя чувствуешь?
— Все отлично! Осталось только щеки убрать…

— Куда ты?
— Гулять, мам, просто гулять. Я санки возьму?
— Бери. Только к Семеновым не ходи, понял?!
— Понял. Не злись, мама, все равно пойду ведь…
Она хотела догнать сына, никуда не отпустить, ударить, но дверь уже хлопнула.

Хроменькая

Кира Семенова была девочкой ничем не выдающейся. Худенькая, светловолосая. Училась хорошо, пела в школьном хоре. В классе ее не обижали, как это обычно происходит в детских коллективах. Почему-то не любят ребята не похожих на них. Кира была хроменькой. При движении сильно припадала на одну ногу.
— Наследственное это у них, — говаривали в деревне, — ген такой, порченый.
Мать Киры, Наталья, тоже хромой была, хоть и в меньшей степени. И бабка, и прабабка.
— Вам в институт нужно, ногу девочке вытягивать, — говорили Наталье врач и учительница.
— Куда нам… Денег нет. Да и некогда мне ездить по больницам. Кирка — девка справная. Ходит ведь, сама ходит.
Лешка, как только в класс пришел — так сразу в Киру и влюбился. В глаза ее огромные, в звук голоса. За партой рядом сидел, портфель до дому носил. Посмеялись одноклассники, да и перестали. Чего смеяться-то, если парень с девчонкой серьезно дружат?!
Сам Лешка рос справным, статным, занимался спортом. Пара их с Кирой смотрелась немного комично, но постепенно к этому все привыкли. Все, кроме Оксаны, Лешкиной матери.
— Рассадите вы их с Семеновой, — просила она на собрании.
— У вас есть какие-то претензии?
— Ну, сами посудите, присох он к ней — и все! — жаловалась она наедине.
— Кира — неплохая девочка…
— Не дети они уже — это раз, да и хромоножка она.
— Разве это важно?
— Рассадите — и все!
Впрочем, не помог и перевод Алексея в параллельный класс. Ни на кого, кроме Киры, он не смотрел.
— Я на ней жениться хочу, мама, — делился сокровенным выросший и окончивший школу сын.
— Рано о свадьбе думать, в армию сходишь, тогда, — отговаривалась Оксана. — Далась тебе эта Кира.
— Она — замечательная, неужели ты этого не видишь?
— И больная. Вон как ногу подволакивает.
— Это жестоко, мама. Не смей!

Отведи глаза

— Вот, — Оксана протянула Наталье раскрытую ладонь. На ней поблескивали два кольца.
— Что это?
— Мой Лешка купил и спрятал. А я нашла. Присушили вы его.
— Что говоришь-то? — Наталья зарделась.
— Мать твоя ведьма была, все на деревне говорят. Поэтому и хромые вы, бог шельму метит.
— Оксана! Грех на душу берешь!
— Это не грех. Грех за моего Лешку Кирку сватать.
— Пойдем в дом, поговорим…
— Не буду я с тобой ни о чем разговаривать. Скажи своей дочери, не видать ей сына моего как своих ушей. Пусть ровню ищет. И на проводы пусть не приходит!
— Гляди, Оксана, отольются кошке мышкины слезки, — покачав головой, тихо сказала Наталья. — Кира моя ни в чем перед тобой не провинилась.
Алексею сказали, что девушка уехала. Переживал он здорово, но ведь ничего не поделаешь.
— Ты, мама, передай Кире, я ей каждый день писать буду!
— Передам, передам.
А сама — к бабке:
— Отведи глаза от хромоногой!
Что бабка делала, какие пасы руками, никто не знает, а только перестали Кире письма от Алексея приходить. Прибежала она к Оксане.
— Другую сын встретил, так уж вышло.
— Не верю я.
— А что тут не верить, кольца видишь — и протягивает те, что у сына нашла. — Сам сказал купить да привезти. Ты же сама понимать должна, Кирочка, не ровня ты ему. Попроще кого найди. И не ходи ты к нам больше.
Довольная, Оксана ехала на свидание к сыну. Отвел от беды всевышний, найдет она Алексею красавицу, сосватает, будет внуков нянчить…

Слово материнское

— Как, отняли? То есть отрезали? Совсем?
— Да! Совсем! — Алексей с какой-то больной ожесточенностью показал матери перебинтованную культю. — Только большой, указательный да мизинец остались.
— Да как же так можно, перед концом службы, — заплакала Оксана.
— Обморожение. Инфекция… Мам, а Кирка мне почему не пишет? Будем теперь парочка, — невесело усмехнулся он.
— Узнаю, сынок. Все узнаю дома.
Приехала, бегом прибежала к Семеновым.
— Прости меня, Наташа, за злые слова! Виновата я перед тобой!
— Случилось что? Полтора года не объявлялась, а тут — на тебе!
— Кира дома?
— Надо же, и про дочку вспомнила. Нет Киры. А для вас — и вовсе! Правду говорят, ты к бабке ходила, порчу навела?
— Я? — и тут Оксана вспомнила. — Ты мне Лешку сглазила! Правду говорят, слово матери злое может болезнь наслать.
— Оксана, Оксана! Что ты говоришь-то такое! С Лешей что?
— Отрезали, пальцы на руке ему отрезали… — разревелась женщина.
— Сочувствую.
— Кире скажи, пусть напишет ему, что ли.
— Не напишет, я ее услала. Замуж выдала. Беременная она.
— А Лешка мой как же?
— Пусть ровню ищет, — ударила Наталья, закрывая дверь.

***

Мечта Оксаны о внуках так и не сбылась. Алексей долго искал себе применение в обычной жизни и потихоньку стал прикладываться к бутылке. Пьянея, становился угрюмым и стращал мать мыслями о самоубийстве.
Кира домой приезжала редко, раз в полгода привозя матери внуков-погодков. Смешные бутузы совсем не хромали, видимо, болезнь передавалась только по женской линии.

«Довожу до вашего сведения, что моя соседка, Петрова Лидия Федосовна, 1931 года рождения, проживающая по адресу…»
Участковый Лапочкин глубоко вздохнул. Снова здорово! Опять придется идти разбираться к этим двум. И ведь взрослые же люди! Когда только они угомонятся?!

Сколько можно!

Федосовна и Васильевна жили на одной лестничной клетке четыре десятка лет с хвостиком. Знаете, как бывает: и дефицит пережили, и талоны, и… Да всего и не упомнишь. Как не упомнить сейчас, с чего началась у них вражда — непримиримая и страшная. То ли когда внук Мишка окно мячом разбил Федосовне, то ли когда муж Федосовны по пьянке соседку Васильевну в подъезде расцеловал. С той поры лет немало утекло. И мужья у обеих соседок давно в могиле, и дети разъехались, а злиться они друг на друга все не могут перестать.
— Здравствуйте, Лидия Федосовна, — Лапочкин широко улыбнулся, — анонимка на вас.
— Это от Васильны, что ль?! Тоже мне, анонимка. Ведьма старая! — махнула бабуля кулаком в сторону двери напротив.
— Сама ведьма, — глухо донеслось из-за двери.
— О, Анна Васильевна, двери открывайте, — радушно заприглашал Лапочкин.
— А что, и открою. Мне бояться нечего.
— Правильно, нечего. Это ты ведь весь подъезд затерроризировала, не мы, — заворчала Федосовна.
— Не ври! Это твой Барсик здесь на кажный коврик гадит. Ты, Володя, не смейся, — укорила Васильевна участкового, — она его специально дрессирует.
— Зато ты краской кресты на дверях мажешь!
— Да я… Какие это кресты?
— Немецкие!
— Немецкие?! Я?! Ветеран войны?! Ах ты, лахудра!
— Бабуленьки, да когда ж это кончится-то! — Лапочкин прикрыл уши руками.
— Пойдем ко мне, Володенька, чаю попьем, — сменила гнев на милость Васильевна. — У Федосовны отродясь в доме нечего поесть было, а у меня — пироги.
— Ага, а тесто ставить даже мать твоя не умела…
— Пойду я, — вздохнул Лапочкин. — Анна Васильевна, не пишите пока ничего. Ну, хоть месяца три-четыре. Устал я к вам ходить.
— Ты смотри, Вовка, так квалификацию потеряешь.
— Ленивая нынче милиция, — объединились в претензиях обе соседки, благо было против кого.
Участковый только рукой махнул и стал спускаться по лестнице.
— К этим ходил? — участливо поинтересовался старичок на первом этаже. — Пусть брешутся, лишь бы не болели.

Заговорила

— Ни встать, ни сесть не могу, — жаловалась Лидия Федосовна молодому врачу. — Может, давление, а может, и вовсе — сердце…
— Посмотрим, послушаем.
— Это все она, соседка, заговорила меня.
— Да бросьте вы, заговорила. Она сама болеет, простыла на днях.
— То есть как простыла?
Утром под дверью Васильевны красовалась куча давленого чеснока. Специфический запах несся по подъезду.
— Узнаю, кто, — ругалась бабуля.
— Это не я, — качала головой Федосовна.
— Больше некому, коврик теперь только выбросить. Вот приедет мой сын.
— Сын твой — пьяница и сроду к тебе не ездит. Я тебе больше скажу, он и денег тебе не присылал никогда, — ехидно сообщила соседка.
— А квитанции? А почтальон?
— Почтальоншу ты приманиваешь сушками дубовыми да чаем дешевым. А деньги сама себе посылаешь, чтобы плохого никто про семью не думал. Вот.
Ночью Анне Васильевне снился сын. Добрый мальчик с пионерским галстуком сидел возле ее кровати и гладил по плечу:
— Я приеду, мама. Я совсем скоро приеду.
— Не дави мне на грудь, сынок. Так дышать тяжело, — во сне просила Анна Васильевна.
— Слышь, дед, к кому «скорая» приезжала? — поинтересовалась Лидия Федосовна, возвращаясь с рынка.
— Так к соседке твоей. Прям на носилках уперли. Приступ, говорят.
— Куда повезли?

Только держись

— Ты держись, Аня, — Федосовна утирала слезы стареньким носовым платком. — Давай, выкарабкивайся.
Васильевна только глазами поморгала. Открыла-закрыла. Действие это давалось ей с трудом.
— Не говори ничего. И Барсинька тебя ждет. Тоже ничего не ест третий день, все лежит у двери… Я сыну твоему сообщила уже. А не соберется, сама съезжу.
— Да не слышит она вас, — вмешался врач.
— Аня? Она все слышит. У нее, знаете, слух какой! Барсика посадишь, чтоб нагадил ей под дверь, а она раз — и дверь распахнет. Услышала!
— Что вы говорите такое?
— Да не важно это, вы Анну лечите хорошей, а что нужно — мне скажите, я принесу.
— Хорошая вы соседка, видимо.
— И не скажите.
Хоронили Анну Васильевну через месяц. День выдался погожим, народу проститься пришло мало. Так всегда: дольше живешь — больше теряешь.
— Грех на мне, сделала Ане подлость, — вздыхала Федосовна.
— Ой, одну ли, — грустно вздохнул участковый Лапочкин.
— Не понимаешь ты, Володя. Не про то я. Подлость, она подлости рознь получается. Мы с Анной сварливо жили. Бывалоча и брехались, и анонимки писали. Но главного не делали — не трогали друг друга за живое. А я по старости-то нарушила это правило.
— Это вы про почтальона и про деньги?
— Сын у нее пьяница. Семьи не нажил, мать обворовал и ударил. Не хотелось ей, чтобы люди знали.
— А вы знали?
— Знала и видела. И молчала. Про больное мы всегда молчали.
— Так вы подруги, что ли, были? — удивился участковый.
— Мы врагини были, это, почитай, получче подруг будет. Во как! А теперь что мне? — горестно вздохнула Федосовна. — Грех на мне…

***

Пережила соседку Лидия Федосовна на полгода. Сгорела, как принято говорить. А, может, силы жизненные кончились. Раньше их нужно было откуда-то брать на борьбу, а как стало незачем — просто стало незачем.

— Еще бананов килограмм взвесьте, пожалуйста.
— Похуже, получше?
— Самых лучших, естественно.
— Что-то еще?
— Киви. Один, нет, два, нет, три… Никогда не пробовала, — робко улыбнулась Маша.
— А вы не стесняйтесь, возьмите еще что-нибудь…
— Да нет, спасибо. Хотя…

Ничье

Кошелек Маша заметила случайно. Небольшой, изрядно «поживший», он, словно нечаянный родственник, притулился в углу пустой продуктовой корзины. Маша огляделась по сторонам — никого. Медленно опустила руку в корзину и … кошелек сам прыгнул ей в руку.
— Именно сейчас бог меня услышал, — счастливо зажмурилась она, желая, чтобы он оказался как минимум без опознавательных знаков.
Неправду пишут в книжках, не жжет руки чужая вещь. Она приятно «кожанно» их холодит.
— Ну же, ну же, ну, — приговаривала Маша, выходя из магазина. Почему так? А кто его знает, почему. Просто очень обрадовалась неожиданной удаче. В кошельке лежали банковские карты и тысяча рублей разными купюрами. С фото, засунутого за прозрачную «стенку», улыбался чей-то сын или внук. Ничего себе, находка! И это именно тогда, когда до зарплаты чудом уцелели ровнехонько сто три рубля!
— Леш, это я, привет. Я тут кошелек нашла…
— Как нашла? На улице? — не поверил муж.
— Не совсем. В магазине. Здесь карты какие-то и деньги.
— Много?
— Нормально.
— Ну, так отнеси на кассу.
— Я уже вышла из магазина, — замялась Маша.
— Ну, так зайди обратно. Вот еще проблема. Хлеба там купи на ужин, — и супруг отключился.
Маша стояла на улице, размышляя. Ну, мало ли какая попадется кассирша в этом самом магазине! Вон они, обсчитывают напропалую! Кошелек она ведь нашла? Нашла! И денег совсем нет в доме. В урну кинуть? Как-то совсем некрасиво. Отсчитав себе пятьсот рублей, Маша твердыми ногами пошла обратно. Отдавать.

Праздник

— Что за день изобилия? — не поверил глазам Алексей. — Заняла?
— Почти.
— В смысле?
— Ну, помнишь, я тебе звонила? — начала издалека Маша.
— Хозяин отблагодарил! Здорово! — Муж смачно откусил банан.
— Не нашла я хозяина.
Лицо Алексея вытянулось:
— То есть ты просто взяла и украла деньги?
— Нет, я кошелек отдала кассиру. Леш, я взяла половину.
— Премию, значит, выписала? За доброту? — муж брезгливо положил надкусанный банан на место.
— Ешь…
— Спасибо, мама не учила есть ворованное.
Маша расплакалась. Ну, вот, сразу ворованное. Кто его знает, найдет ли кошелек своего хозяина?! А так хоть деньги в доме. Самая малость, сынишке фрукты. Муж прошествовал мимо с подушкой наперевес.
— Я даже не представлял, что ты можешь быть такой!
— Какой? Я просто нашла кошелек и решила устроить маленький праздник.
— Нашла? Нет, милая, ты не просто его нашла! Ты в него залезла и сперла ровно половину! Нравится тебе так? Даже статья за это имеется!
Кажется, Алексея даже радовал поступок жены. Есть на кого, что называется, желчь излить.
— Ты всегда такой правильный? А если бы кассирша его прикарманила?!
— Маш… Тебя совесть, что, совсем не ест? — спросил муж так, что по спине побежали мурашки, а новомодный киви показался безвкусным.

Свои потери

Ночью Маша долго не могла уснуть. Почему это — плохо? Что плохого, если кошелек все равно никому не принадлежит? Она же оставила там, внутри, деньги. Кажется, это — не воровство…
Маша не заметила, как уснула. Ей снилась кукла. Мечта детства — огромный пупс с мягким телом и пластмассовыми руками-ногами.
— Это мой Яша, — сказала Милка Петровская, первая в садике зазнайка.
Маша весь день таращилась на Яшу. Какой он был замечательный! Глаза цвета неба, кудряшки цвета пшеницы.
— Можно, я Яше колыбельную спою, а?
— Без твоей песни обойдется, — фыркнула Милка, — руки у тебя грязные!
А вечером Яша пропал. Не было его ни в шкафчике, ни среди горы «садичных» игрушек. Милка, размазывая слезы, причитала:
— Меня папа убьет. Это же гэдеэровская кукла! Не простая, гэдеэровская! Это Машка сперла. Из вредности!
— Маша, пойдем, посмотрим твой шкафчик, — строго сказала воспитательница.
Маша стояла опустошенная. Нет, она не воровка! Как можно! Украсть Яшу?
— Позвольте, — вмешалась пришедшая кстати мама. — Моя дочь не воровка!
— Мы будем открывать и смотреть внутри всех шкафов.
— Я не против, но попросите эту девочку перестать оскорблять мою дочь!
Яша нашелся в углу, вместе с ведром для мытья полов и батареей швабр. Изрядно потрепанный, с царапиной на глянцевом носике.
— На, Мила, и не носи больше дорогих игрушек в сад, — строго сказала воспитательница. — Извини, Маша.
— Понимаешь, нельзя брать чужое! Никогда, ни при каких обстоятельствах! — горячилась мама.
— А если я найду?
— У любой вещи есть хозяин, Маша. Нужно сначала попытаться его разыскать.
— И что?
— И наградой тебе будет чистая совесть.
Вечером девочка долго смотрела в зеркало, но особенной чистоты не заметила. Да и кто знает, как она выглядит, эта совесть…

***

Муж ушел на работу молча. Маша медленно пила чай. Бананы и киви так и остались на столе недоеденными. Сын, видя, что родители ссорятся, убежал из-за стола в свою комнату. Собралась на работу, залезла в кошелек… На оставшиеся от вчерашней «находки» купюры смотреть не хотелось.
— Женщина, подождите, женщина! — уже у автобусной остановки Машу догнала девчонка лет девяти. — Вот, у вас телефон выпал. Сотовый. Далеко-о-о. Но я быстрая. Догнала.
И такая чистая детская гордость была написана на ее лице, что Маша растерялась.
— С… Спасибо. Я тебе сейчас, — она стала лихорадочно шарить в кошельке.
— Что вы, женщина. Я просто. Нужно быть честной, меня так мама воспитала.
Маша еще долго стояла посреди улицы и не решалась поднять глаза на идущих мимо. Казалось, все они знали, что она сделала…

— Пить. Я хочу пить.
—…
— Дай мне пить, пожалуйста. Дочка.
— Вот, можешь ведь, когда хочешь. На, пей.
— Спасибо.
— Как ты там всегда говорила? Нужно быть вежливой и послушной. Тогда получишь то, что хочешь.

Маме некогда, мама работает

Когда Алю попросили рассказать в детском саду о маме, рассказ получился довольно невнятным:
— Моя мама очень красивая. Она ходит в красивых платьях и на каблуках. А еще ходит на работу. Работа у мамы долгая. Мама меня любит.
— Ну, а как вы играете вместе, что мама тебе готовит? — старалась выяснить воспитательница.
Аля понуро молчала. Да ничего ей мама не готовит! Готовит магазин, мама только разогревает. Впрочем, Аля была слишком мала, чтобы знать такие вещи. Она только-только начинала понимать. Что ее с мамой семья несколько отличается от других.
— Сегодня ты идешь к бабушке. С ночевой, я договорилась.
Бабушка Але не нравилась. Она была не родная, мама платила ей, чтобы она сидела с девочкой. Бабка постоянно ворчала, жаловалась на жизнь и сердце. В ее доме постоянно воняло лекарствами и кислыми щами.
— Мы пойдем сегодня гулять, мама?
— Маме некогда, маме нужно на работу.
— Ну что, вертихвостка твоя снова улетела? — злорадно спросила бабка.
— Мама на работу ушла.
— Знаем мы ее работу. Иди, пожуй огурцов садовых, голодная, поди.
Аля заранее знала, что будет потом. Потом бабка возьмет телефонную трубку, наберет номер и привычно забубнит:
— Снова привела мне. Ой, жалко девку, при живой матери сиротой растет. И зачем рожала только?! Все по тусовкам своим, по корпоративкам этим. Ладно, хоть домой не водит. Можа, и найдет кого. Только девку свою потеряет. Ведь привела — в старом, в штопаном, да даже игрушки не дала никакой. Что делается, ужас!
Аля просидит все это время молча, в темной комнате. Ей будет очень обидно и стыдно. И это чувство станет постоянным на долгие годы.
Мать пришла поздно, у Али давным-давно слипались глаза.
— Собирайся в темпе, завтра в садик рано вставать!
— Мама, ты что, совсем-совсем меня не любишь? — спросила Аля.
— У меня нет времени на всякие глупости, собирайся и не болтай.

Дядя Витя будет жить с нами

— Алечка, передай маме, что я очень хочу с ней поговорить. Она не бывает на собраниях, — обратилась учительница.
— Вы лучше записку напишите, — сумрачно посоветовала Аля, — в дневнике.
Маме было все равно. Главное — чтобы училась хорошо. За двойки и тройки — наказывала. За пятерки — не хвалила. Аля давно привыкла к маминому воспитанию и лишних иллюзий не питала.
— В школу твою бегать мне некогда.
Новое «некогда» звали дядей Витей, и он часто оставался у мамы ночевать. Аля его не любила. Какой-то весь масляный, с ухмылочками. Все норовит помочь: то с уроками, то с пальто…
— Мама, когда дядя Витя уедет?
— Никогда, дядя Витя будет жить с нами. Еще вопросы будут?
Вопросы не появились даже тогда, когда она заметила, что «дядя» подглядывает за ней в ванной. Зачем?! Аля и так знала, что мама ей не поверит. Нет, нельзя сказать, что она была плохой. Она и дочь просто существовали в разных реальностях. Мама и дядя Витя — вместе, Аля — отдельно. Ее кормили, как-то одевали и думали, что все в порядке.
— Ты уже взрослая, нужно быть самостоятельной. Нужно быть ненадоедливой, вежливой и послушной, и тогда получишь все, что хочешь, — говорила мать постоянно.
…Как только Аля закончила школу, она уехала в самостоятельную жизнь. К этому времени сменилось десятка два разнокалиберных «дядь», мама несколько раз лежала в больнице с разными болячками, Аля научилась вязать и этим зарабатывала «на булавки».

Родной вам человек

То, что мать родной ей человек, Аля не считала никогда. Это другим — да, а ей — нет. Узнавала от случайных знакомых, что все так же порхает по жизни, потом — что пьет и продает вещи… Нет, нигде не щемило. Так Алю мать воспитала: не доставлять проблем. Вот дочь и не доставляла. Пока ей не позвонили.
— Извините, что к вам обращаюсь. Это по поводу вашей матери…
— Это ошибка какая-то.
— Нет-нет, я очень долго вас разыскивала. Алевтина Юрьевна, ваша мать тяжело больна, вы не знали?
— Мы давно не общаемся.
— Понимаю, но… Она лежачая, и у нее нет средств. Вы должны приехать, никто не знает, сколько ей осталось.
— Я подумаю.
Аля приехала, так и не ответив себе на вопрос: зачем. Приехала и ужаснулась. Всегда молодая и красивая мать превратилась в старую развалину. Она не могла даже держать ложку!
— Пока она будет ждать очередь в дом престарелых, она умрет.
— Я оставлю ей деньги на сиделку.
— И кто будет ее искать? У нас тоже не богадельня.
— Хорошо.
Вот уже две недели Аля живет в своей старой комнате. Комнате, где на обоях написано: «Мама, почему ты меня не любишь?» Где маленькая девочка писала в дневнике несбыточные мечты. Там, где плакала в подушку…
— Пить…
Аля встает. Медленно идет на кухню.
— Пожалуйста… дочка.
Надо же! Она научилась! Научилась быть ласковой, научилась обращаться к ней. Именно к ней, а не к стенке! Только слишком поздно.
— На, пей. Можешь, значит, когда хочешь?!
Мать жадно пьет. Она совсем беспомощна, но это почему-то совсем не задевает Алю.
— Я найму тебе сиделку. Как только она появится, я наконец-то уйду отсюда.
— Квартира, — слабым голосом шепчет мать.
— Мне не нужна твоя квартира! Ничего мне от тебя не нужно. И ты мне совсем не нужна, как я тебе никогда не была нужна! — Аля поняла, что одновременно кричит и плачет. — Не люблю, не люблю!
— Алечка, ты меня…
— Лучше ничего не говори. Не поможет. Я всю жизнь в твое сердце стучалась.

***

Сиделка не понадобилась. Мать умерла через две недели. Во сне. Аля удивилась, но, кроме соседей, на похороны оказалось некого позвать. Все дяди и тети канули в лету вместе с материными здоровьем и красотой. Все прошло дико буднично и быстро. Квартиру выставила на продажу.
— Вы за могилкой ухаживайте, я вам платить буду, — попросила какую-то старушку.
— А кто она тебе будет?
— Мать. Только она была. Уже была. Давно.

Надежда Губарь